Самокаты - чудовища злые, когда налетают на живых, но что до себя, они острожные. То ли они боятся, что от московского мороза на парижских улицах подло-мяг..
Века, века ваш старый горн ковал И заглушал грома' лавины, И дикой сказкой был для вас провал И Лиссабона, и Мессины!..
Это не был брак по любви. Маркиз женился по настоянию друзей и, так как ему было все равно, предоставил им выбор невесты; однако ни он, ни она ни разу об этом не пожалели...
Смотрите также:
С.Бережной. Живые машины времени, или Рассказ о том, как Брэдбери стал Брэдбери
Биографическая статья (Wikipedia)
Рэй Брэдбери как кривое зеркало прогресса
Кена Келлі. інтерв\'юз Реєм Бредбері (украинский)
Философский характер фантастики Р. Брэдбери
Безниско Н.А.Своеобразие концепции гуманизма в рассказах Рэя Брэдбери и Антона Павловича Чехова.
Роман Р. Брэдбери 451° по Фаренгейту
Вы читаете «Вельд», страница 1 (прочитано 0%)
«Огненный столп», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«The October Game», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Рэй Брэдбери. Вельд
- Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату.
- А что с ней?
- Не знаю.
- Так в чем же дело?
- Ни в чем, просто мне хочется, чтобы ты ее посмотрел или пригласи
психиатра, пусть он посмотрит.
- Причем здесь психиатр?
- Ты отлично знаешь причем. - стоя по среди кухни, она глядела на
плиту, которая, деловито жужжа, сама готовила ужин на четверых. -
Понимаешь, детская изменилась, она совсем не такая, как прежде.
- Ладно, давай посмотрим.
Они пошли по коридору своего звуконепроницаемого дома, типа: "Все для
счастья", который стал им в тридцать тысяч долларов (с полной
обстановкой), - дома, который их одевал, кормил, холил, укачивал, пел и
играл им. Когда до детской оставалось пять шагов, что-то щелкнуло, и в ней
зажегся свет. И в коридоре, пока они шли, один за другим плавно,
автоматически загорались и гасли светильники.
- Ну, - сказал Джордж Хедли.
Они стояли на крытом камышовой циновкой полу детской комнаты. Сто
сорок четыре квадратных метра, высота - десять метров; она стоила
пятнадцать тысяч. "Дети должны получать все самое лучшее", - заявил тогда
Джордж.
Тишина. Пусто, как на лесной прогалине в знойный полдень. Гладкие
двумерные стены. На глазах у Джорджа и Лидии Хедли они, мягко жужжа, стали
таять, словно уходя в прозрачную даль, и появился африканский вельд -
трехмерный, в красках, как настоящий, вплоть до мельчайшего камешка и
травинки. Потолок над ними превратился в далекое небо с жарким желтым
солнцем.
Джордж Хедли ощутил, как на лбу у него проступает пот.
- Лучше уйдем от солнца, - предложил он, - уж больно естественное. И
вообще, я ничего такого не вижу, все как будто в порядке.
- Подожди минуточку, сейчас увидишь, - сказала жена.
В этот миг скрытые одорофоны, вступив в действие, направили волну
запахов на двоих людей, стоящих среди опаленного солнцем вельда. Густой,
сушащий ноздри запах жухлой травы, запах близкого водоема, едкий, резкий
запах животных, запах пыли, которая клубилась в раскаленном воздухе,
облачком красного перца. А вот и звуки: далекий топот антилопьих копыт по
упругому дерну, шуршащая поступь крадущихся хищников.
В небе проплыл силуэт, по обращенному вверх потному лицу Джорджа
Хедли скользнула тень.
- Мерзкие твари, - услышал он голос жены, стервятники...
- Смотри-ка, львы, вон там, в дали, вон, вон! Пошли на водопой.
Видишь, они там что-то ели.
- Какое-нибудь животное. - Джордж Хедли защитил воспаленные глаза
ладонью от слепящего солнца, - зебру... Или жирафенка...
- Ты уверен? - ее голос прозвучал как-то странно.
- Теперь-то уверенным быть нельзя, поздно, - шутливо ответил он. - Я
вижу только обглоданные кости да стервятников, которые подбирают ошметки.
Тем временем:
... Однако по поводу тех строк, где я говорю, что война должна стать универсальным табу, критик саркастически заметил: «Скажите об этом оставшимся в живых узникам Освенцима». То есть он хотел сказать, что если бы все испытывали ненависть к войне, Гитлер не был бы побежден, и не были бы освобождены (к несчастью, лишь «некоторые») евреи, находившиеся в концлагерях.
Такой довод кажется мне, по меньшей мере, несправедливым. Я могу утверждать (и утверждаю), что убийство - самое страшное из преступлений, и мне не хотелось бы в своей жизни никого убивать. Но, если какой-нибудь вооруженный ножом тип ворвется в мой дом и захочет убить меня или кого-то из близких мне людей, я сделаю все возможное, чтобы его задержать: ударю его по голове стулом и, если он упадет замертво, не буду испытывать ни малейших угрызений совести. Точно также можно рассуждать и в отношении войны: война - это преступление, и виновника второй мировой войны зовут Гитлер (Hitler). И союзники, объединившись и противопоставив насилие насилию, уже после того, как война началась - поступили правильно, потому как хотели избавить весь мир от кошмара. Все это не означает, что вторая мировая война не была крайне жестокой борьбой, стоившей жизни 55 миллионам человек: было бы гораздо лучше, если бы Гитлер ее вообще не начинал.
Гораздо менее парадоксальным выглядит следующее утверждение: «Так значит, Соединенные Штаты поступили правильно, введя свои войска, чтобы спасти Европу и не допустить строительства новых концлагерей, но уже в Ливерпуле и Марселе?». Конечно же, отвечаю я, они поступили правильно, и одно из самых памятных воспоминаний моего детства - это встреча в возрасте тринадцати лет с отрядом американских военных-освободителей (и между прочим, этот отряд состоял из чернокожих американцев), появившихся в нашем маленьком городке, куда меня эвакуировали. Ефрейтор Джозеф, угостивший меня моей первой в жизни жвачкой и подаривший первые комиксы про Дика Трейси, очень скоро стал моим другом. Но вслед за моим ответом на приведенное выше замечание раздается уже следующее утверждение: «Так, значит, американцы поступили правильно, вырвав с корнем зарождавшуюся нацистско-фашистскую диктатуру!»...
