Огненный столп

- Ну, хорошо, - ответил мальчик. - Их мало, потому что они не нужны.
- Но ведь ночью становится темно.
- Ну и что
- Не боишься - спросил Лэнтри.
- Чего
- Темноты.
- Ха! Ха! Ха! А почему я должен ее бояться
- Видишь ли, - сказал Лэнтри, - спускается мрак, становится темно.
Фонари придумали затем, чтобы рассеивать этот мрак и отгонять страх.
- Это смешно. Фонари ставят для того, чтобы видеть, куда идешь. Вот и
все.
- Ты не понимаешь, о чем я говорю, - сказал Лэнтри. - Может, ты хочешь
сказать, что мог бы всю ночь просидеть на пустой площади и ничего бы не
боялся
- Чего
- Чего, чего! Темноты!
- Ха! Ха! Ха!
- Пошел бы на гору и сидел бы там всю ночь в темноте
- Конечно.
- И мог бы остаться один в пустом доме
- Ясно.
- И не боялся бы
- Да нет же.
- Ты маленький лгунишка!
- Прошу не называть меня этим гадким словом! - крикнул мальчик.
Это было действительно обидное слово. Пожалуй, самое. Но это маленькое
чудовище разозлило Лэнтри.
- Слушай, - сказал он, - посмотри мне в глаза...
Мальчик посмотрел.
Лэнтри оскалил зубы, вытянул руки, скрючил пальцы и скривился в
чудовищной гримасе.
- Ха! Ха! Ха! Какой вы смешной!
- Что ты сказал
- Что вы смешной. Сделайте еще раз так же, сэр. Эй! Ребята, идите сюда!
Этот мистер делает такие смешные вещи! Сделайте еще раз то же самое, а
Ну, пожалуйста!
- Обойдетесь. Спокойной ночи! - И Лэнтри удалился.
- Спокойной ночи! - закричал мальчик. - И помните о темноте!
Все это от глупости, вульгарной бессмысленной глупости, за которую не
приходится расплачиваться. Никогда в жизни он не видел ничего подобного!
Воспитывать детей безо всякого воображения! Как можно радоваться детству,
если ничего не выдумывать
Он перестал бежать, замедлил шаги и в первый раз начал сам себя
анализировать. Он потер лицо ладонью, заметил, что стоит на улице между
перекрестками, почувствовал страх и направился на угол, где горел фонарь.
- Так лучше, - сказал он, вытягивая руки, словно хотел согреть их у
огня.
Он прислушивался, но услышал лишь короткие трели сверчков. Потом
донеслось слабое шипение огня небо прочертила ракета. Такой звук мог бы
издавать фонарь, освещающий все вокруг.
Он прислушался к голосам своего тела и впервые осознал, что в этом есть
что-то странное. Оттуда не доносилось ни звука. Он не слышал шелеста
воздуха в ноздрях и в груди. Его легкие не втягивали воздух и не выдыхали
двуокись углерода - они бездействовали. Теплый воздух не касался волосков
в ноздрях. Странно. Забавно. Звуки, которых вообще не слышно при жизни -
дыхание, питающее тело - и все же, как сильно их не хватает, когда оно
мертво.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (24) : << ... 2 34 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Причина смерти его, впрочем, была та же, что и
у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:
- Бескормица!
Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб
мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые.
Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание
тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное
отношение к военному коммунизму. Таким образом, и последние экземпляры
пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института.
Действие смертей и в особенности Суринамской жабы на Персикова не
поддается описанию. В смертях он целиком почему-то обвинил тогдашнего
наркома просвещения.
Стоя в шапке и калошах в коридоре выстывающего института, Персиков
говорил своему ассистенту Иванову, изящнейшему джентльмену с острой
белокурой бородкой:
- Ведь за это же его, Петр Степанович, убить мало! Что же они делают?
Ведь они ж погубят институт! А? Бесподобный самец, исключительный экземпляр
Пипа американа, длиной в 13 сантиметров...
Дальше пошло хуже. По смерти Власа окна в институте промерзли насквозь,
так что цветистый лед сидел на внутренней поверхности стекол. Издохли
кролики, лисицы, волки, рыбы и все до единого ужи. Персиков стал молчать
целыми днями, потом заболел воспалением легких, но не умер. Когда оправился,
приходил два раза в неделю в институт и в круглом зале, где было всегда,
почему-то не изменяясь, 5 градусов мороза, независимо от того, сколько на
улице, читал в калошах, в шапке с наушниками и в кашне, выдыхая белый пар, 8
слушателям цикл лекций на тему "Пресмыкающиеся жаркого пояса". Все остальное
время Персиков лежал у себя на Пречистенке на диване, в комнате, до потолка
набитой книгами, под пледом, кашлял и смотрел в пасть огненной печурке,
которую золочеными стульями топила Марья Степановна, вспоминал Суринамскую
жабу.
Но все на свете кончается. Кончился 20-й и 21-й год, а в 22-м началось
какое-то обратное движение...

Булгаков Михаил Афанасьевич
«Роковые Яйца»