.. И где же "нас" ждут? Колесов. Чапаева, восемнадцать, комната сорок два. Ну?.. Соглашайтесь! Ручаюсь, скучно не будет. Таня. Нет... И потом меня тоже ждут...
Рыжий краешком глаза наблюдал за ним. – Ну а тебе никогда не приходило в голову там остаться? То есть, я хочу сказать, навсегда. Тощий пораскинул умом...
Пережил я примерно то же, что, если верить книгам, переживают после своей инициации приобщившиеся к дзэн-буддизму. Для этого мне нужно было пропитаться отвращением к знанию,..
Смотрите также:
Рэй Брэдбери как кривое зеркало прогресса
С.Бережной. Живые машины времени, или Рассказ о том, как Брэдбери стал Брэдбери
Рэй Бредбери хочет полететь на Марс
Биографическая статья (Wikipedia)
Безниско Н.А.Своеобразие концепции гуманизма в рассказах Рэя Брэдбери и Антона Павловича Чехова.
Философский характер фантастики Р. Брэдбери
Роман Р. Брэдбери 451° по Фаренгейту
Вы читаете «Огненный столп», страница 1 (прочитано 0%)
«The October Game», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Рэй Брэдбери. Огненный столп
1
Он вышел из земли полный ненависти.
Ненависть была ему отцом и матерью.
Как хорошо снова ходить! Как хорошо подняться из земли, расправить
затекшие руки и попробовать глубоко вдохнуть.
Он попробовал и вскрикнул.
Он не дышал. Ходил по земле, из земли вышел, но был мертв и дышать не
мог. Он мог набрать воздуха в рот и через силу пропихнуть его в горло
судорогой долго дремавших мышц - яростно, неистово! Но и с этой частицей
воздуха мог он кричать и вопить! Он хотел заплакать, но слезы не желали
течь. Он знал о себе лишь то, что стоит выпрямившись, что мертв и не
должен ходить! Он не дышал и все-таки стоял прямо.
Со всех сторон его окружали запахи, но напрасно он старался уловить
запах осени, что дочиста выжгла землю. Повсюду вокруг были руины лет;
огромные леса цвели огнем, и он валил все новые деревья на уже лежащие
голые стволы. Густой дым пожара голубел и рассеивался.
Он стоял на кладбище, ненавидя. Ходил по земле, но не чувствовал ни
вкуса ее, ни запаха. Слышал ли он Да. Ветер свистел в отверстых ушах. Но
все же он был мертв и знал, что не должен ожидать слишком многого ни от
себя, ни от ненавистного живого мира.
Он коснулся массивной плиты на своей пустой могиле. Это была старая
добрая работа. Теперь он снова знал, как его зовут.
УИЛЬЯМ ЛЭНТРИ
Так было написано на надгробии.
Дрожащими пальцами он пробежал по нижней строке.
1898 - 1933
Возрождение..
В каком году Он поднял голову и всмотрелся в небо, в осенние звезды,
медленно плывущие сквозь ветреную темноту, и прочел по ним столетие и год.
Орион на месте, Возничий на месте. А где Телец Вот!
Губы его цифра за цифрой назвали год.
- Две тысячи триста сорок девятый.
Странное число. Похоже на школьный пример. Говорили, что человек не
может зримо представить числа, превышающего сотню. Все они кажутся ему
такой дьявольской абстракцией, что счет не имеет смысла. И он - человек,
который лежал в своем ненавистном гробу и ненавидел все и вся за то, что
был похоронен, ненавидел людей, живущих над ним, живущих без конца,
ненавидел их все эти долгие века, а теперь, рожденный из ненависти, стоял
над своей раскопанной могилой. Быть может, в воздухе и носился запах сырой
земли, но Лэнтри его не чувствовал.
- Я анахронизм, - сказал он, обращаясь к тополям, качающимся на ветру,
и усмехнулся.
Он осмотрел пустое и холодное кладбище. Все надгробья вырвали и, словно
плоские кирпичи, уложили одно на другое в дальнем углу, у ограды из
кованого железа. Работа эта шла две бесконечные недели. В своем гробу он
слышал звуки безжалостной и яростной работы - люди ковыряли землю
холодными лопатами, выворачивали гробы и увозили высохшие тела в
крематорий.
Тем временем:
...
Стара, должно быть, стала...
Да, стара.
Я с грустью озираюсь на окрестность:
Какая незнакомая мне местность!
Одна, как прежняя, белеется гора,
Да у горы
Высокий серый камень.
Здесь кладбище!
Подгнившие кресты,
Как будто в рукопашной мертвецы,
Застыли с распростертыми руками.
По тропке, опершись на подожок,
Идет старик, сметая пыль с бурьяна.
"Прохожий!
Укажи, дружок,
Где тут живет Есенина Татьяна?"
"Татьяна... Гм...
Да вон за той избой.
А ты ей что?
Сродни?
Аль, может, сын пропащий?"
"Да, сын.
Но что, старик, с тобой?
Скажи мне,
Отчего ты так глядишь скорбяще?"
"Добро, мой внук,
Добро, что не узнал ты деда!.."
"Ах, дедушка, ужели это ты?"
И полилась печальная беседа
Слезами теплыми на пыльные цветы.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Тебе, пожалуй, скоро будет тридцать...
А мне уж девяносто...
Скоро в гроб.
Давно пора бы было воротиться".
Он говорит, а сам все морщит лоб.
"Да!.. Время!..
Ты не коммунист?"
"Нет!.."
"А сестры стали комсомолки.
Такая гадость! Просто удавись!
Вчера иконы выбросили с полки,
На церкви комиссар снял крест.
Теперь и богу негде помолиться.
Уж я хожу украдкой нынче в лес,
Молюсь осинам...
Может, пригодится...
Пойдем домой -
Ты все увидишь сам".
И мы идем, топча межой кукольни.
Я улыбаюсь пашням и лесам,
А дед с тоской глядит на колокольню.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
...
