Воспоминание об убийстве

Я заманил его сюда в одну из ночей, и мы разыграли с ним корриду — мексиканский герой против глупого американского животного. Я убил его. Теперь ваш черед! — Томас, я ничего против вас не имею. Вы старый человек… — Я не старый! — с яростью закричал мексиканец и, подбежав к Роби Кибберу, замахнулся шпагой. — Это она считает меня старым! Глупая, глупая Целия! Каждый день она проходит мимо моей скамьи и даже не смотрит на меня. Каждый день в течение многих лет я смотрю на ее красивое лицо, на ее чудесную походку. И говорю себе: «Нет! Эти янки ее не получат!» Я буду убивать любого, кто, приехав сюда, попытается вскружить ей голову. Одного, второго, третьего. Возможно, вас наберется дюжина, прежде чем меня поймают. Но вы ее не получите! Она моя! — Томас рассек воздух шпагой. — Двигайся! Двигайся, янки! Не стой на месте! Беги! Нападай на меня! Сражайся со мной! Покажи свою удаль! — Моя нога… Я не могу ходить. — Тогда я заставлю тебя бегать! Томас ударил его эфесом шпаги по лицу. Гнев заставил Роби забыть о боли в ноге. Он заковылял к старику, но тот проворно увернулся. — Хорошо! — закричал мексиканец, взмахнув накидкой. — Давай еще разок! Роби рванулся к нему. — Еще! Вот так! И еще! Киббер остановился, задыхаясь от боли и ярости. Старик кивнул и взглянул на луну: — Уже поздно. Пора заканчивать бой. Теперь ты побежишь на меня, и я проткну твой мозг клинком. Он поднял накидку, и она затрепетала на холодном ветру. Луна наполнила мир призрачным светом. В глазах у Роби помутилось. Раненая нога пульсировала как большое сердце. Земля раскачивалась под ним, и в такт с ней дрожали и кружились звезды. — Томас, — прошептал он тихо. — Я ненавижу тебя! — Вперед! — закричал старик, взмахнув накидкой. Шпага взлетела вверх, рассекая завывающий ветер. — Ненавижу! — повторил американец. — Время пришло, — сказал старый Томас. — Пришло. Роби сделал ложное движение вперед и, когда шпага блеснула в воздухе, упал, откатился в сторону и прыгнул на тореадора сбоку. Подсекая ноги старика, он дернул на себя его вязаные штаны, и Томас с визгом упал на спину. Они покатились по арене, выхватывая друг у друга шпагу и путаясь в алой накидке. Потом один из них вскочил на колени и, сжимая эфес обеими руками, пронзил грудь противника, лежавшего на белом песке. — Это тебе за меня, — прохрипел он, с трудом вытаскивая шпагу из тела. Он поднял клинок и вновь вонзил его в соперника, который корчился в предсмертных судорогах. — Это за Целию. Шпага снова поднялась и опустилась. — А это за Дугласа Мак Клара!

Когда ранним утром Целия встретила Роби на улице, тот, хромая, возвращался от врача в отель. Она заметила в его руке какой то маленький белый предмет. Звенели церковные колокола, и солнце лениво поднималось над голубыми холмами. Утренний воздух казался удивительно сладким от дыма печей, на которых хозяйки готовили завтрак. Роби вдыхал его со счастливым видом, отламывал от сахарного черепа куски и клал их в рот. Когда Целия подошла к нему и поздоровалась, он доедал последний кусочек. Прожевав и проглотив остатки, Роби улыбнулся, обнял любимую девушку, и их губы слились в долгом поцелуе.

Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (144) : << ... 136 137 138 139 140 141 142 143 144

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Причина смерти его, впрочем, была та же, что и
у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:
- Бескормица!
Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб
мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые.
Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание
тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное
отношение к военному коммунизму. Таким образом, и последние экземпляры
пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института.
Действие смертей и в особенности Суринамской жабы на Персикова не
поддается описанию. В смертях он целиком почему-то обвинил тогдашнего
наркома просвещения.
Стоя в шапке и калошах в коридоре выстывающего института, Персиков
говорил своему ассистенту Иванову, изящнейшему джентльмену с острой
белокурой бородкой:
- Ведь за это же его, Петр Степанович, убить мало! Что же они делают?
Ведь они ж погубят институт! А? Бесподобный самец, исключительный экземпляр
Пипа американа, длиной в 13 сантиметров...
Дальше пошло хуже. По смерти Власа окна в институте промерзли насквозь,
так что цветистый лед сидел на внутренней поверхности стекол. Издохли
кролики, лисицы, волки, рыбы и все до единого ужи. Персиков стал молчать
целыми днями, потом заболел воспалением легких, но не умер. Когда оправился,
приходил два раза в неделю в институт и в круглом зале, где было всегда,
почему-то не изменяясь, 5 градусов мороза, независимо от того, сколько на
улице, читал в калошах, в шапке с наушниками и в кашне, выдыхая белый пар, 8
слушателям цикл лекций на тему "Пресмыкающиеся жаркого пояса". Все остальное
время Персиков лежал у себя на Пречистенке на диване, в комнате, до потолка
набитой книгами, под пледом, кашлял и смотрел в пасть огненной печурке,
которую золочеными стульями топила Марья Степановна, вспоминал Суринамскую
жабу.
Но все на свете кончается. Кончился 20-й и 21-й год, а в 22-м началось
какое-то обратное движение...

Булгаков Михаил Афанасьевич
«Роковые Яйца»