В мгновение ока

Положи ка вот это в карман. Хэнк Гибсон посмотрел на документ цвета денежных знаков. — Страховка? — На твой дом, по состоянию на вчерашний день. — Но нам не нужна… — Нет, нужна, просто вы об этом не подозреваете. Распишись на втором экземпляре. Вот здесь. Плохо видно? Держи мою ручку с фонариком. Молодчина. Давай один экземпляр сюда. Один тебе… — Черт побери… — Не чертыхайся. Ты теперь защищен на все случаи жизни. Лови момент. Хэнк Гибсон и ахнуть не успел, как его взяли за локоть и протолкнули в облезлую дверь, а там обнаружилась еще одна запертая дверь, которая открылась, когда Чарли Кроу посветил на нее лазерной указкой. За дверью оказался… — Лифт! Неужели здесь работает лифт, в этом сарае, на пустыре, в пять утра?… — Тише ты. Пол ушел из под ног, и они спустились строго вниз футов этак на семьдесят, а то и восемьдесят, где перед ними с шепотом отъехала в сторону еще одна дверь, и они вошли в длинный коридор с добрым десятком дверей по обе стороны и несколькими десятками приветливо светящихся окошек поверху. Не дав Хэнку Гибсону опомниться, его подтолкнули вперед, мимо всех этих дверей, на которых читались названия городов и стран мира. — Проклятье! — вскричал Хэнк Гибсон. — Терпеть не могу, когда меня тащат черт знает куда да еще нагоняют туману! Мне нужно закончить книгу и статью для газеты. У меня нет времени… — На самую грандиозную историю в мире? Вздор! Мы с тобой ее напишем сообща и разделим гонорар! Ты не устоишь. Бедствия. Трагедии. Холокосты! — У тебя прямо страсть к гиперболам… — Спокойно. Настал мой черед показывать и рассказывать. — Чарли Кроу посмотрел на часы. — Теряем время. С чего начнем? — Он обвел жестом два десятка закрытых дверей с надписями у одного края: «Константинополь», «Мехико Сити», «Лима», «Сан Франциско». А у другого края — 1897, 1914, 1938, 1963. Была там и приметная дверь с надписью «Оссманн, 1870» . — Место год, год место. Откуда я знаю, как тут выбирать? — Неужели эти города и даты ни о чем тебе не говорят, не будоражат мысль? Загляни ка сюда. И вот туда. Теперь давай дальше. Хэнк Гибсон послушался. Заглянув сквозь стеклянное окошко за одну такую дверь, помеченную «1789», он увидел… — Вроде бы Париж. — Нажми на кнопку под окном. Хэнк Гибсон нажал на кнопку. — А теперь приглядись! Хэнк Гибсон пригляделся. — Господи, Париж. В огне. И гильотина! — Верно. Дальше. Следующая дверь. Следующее окошко. Хэнк Гибсон двигался вперед и смотрел. — Опять Париж, Богом клянусь. Нажимать на кнопку? — Не вижу препятствий. Он нажал на кнопку. — Ну и ну, так и полыхает. Только теперь это год тысяча восемьсот семидесятый. Парижская коммуна? — Париж сражается с немецкими наемниками за городской чертой, парижане убивают парижан в городской черте. Французы — уникальная нация, верно? Не задерживайся! Они подошли к третьему окну. Гибсон заглянул внутрь. — Париж. Уже не горит. А вот и такси, целый поток. Знаю знаю. Тысяча девятьсот шестнадцатый. Париж спасли тысяча парижских такси, перевозивших солдат, чтобы остановить немцев на подступах к городу.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (125) : << ... 2 34 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Хочет стать поэтом, но не имеет
для этого ничего, кроме маниакального желания. Ночами просиживает над
экспромтами. Здесь он не причесан и не брит, в одежде художественный
беспорядок.

РАССВЕТОВ (стряхнув пыль сушей). Так... Только это мне и оставалось:
выспаться в мякине. Теперь еще пожевать овса, и можно запрягать в фургон.
(Осматривается.) Труженики ушли. Завалили, мерзавцы, мякиной и ушли. Сейчас
буду танцевать под двухрядную гармонику. Как они могут! В телогрейке, в
сапогах... (Ломается, паясничает.) Разрешите вас ангажировать на мазурку.
Пардон, я отдавил вам ножку... Как могут! Но главное! Она-то, она! Сегодня я
видел, как она грызла кость. Урчала и чавкала, как голодный динозавр. Это
она, та, около которой я боялся дышать, чтобы не сдуть, как пушинку, с
которой я говорил только рифмами, чтобы не оскорбить ее слуха. Родная сестра
Лауры, Беатриче, Керн, она ворует дрова и ругается с кладовщиком, который
вместо междометий употребляет самые последние ругательства. Вчера она
заработала два трудодня, и... сколько радости, какой восторг!.. Два трудодня
- праздник души, именины сердца! Тьфу! Когда я читал ей самые красивые и
самые нежные свои вещи, она не улыбалась так, как улыбалась на комплимент
Яшки-механизатора насчет того, что она сама завела зернопогрузчик. Где мы
встречаемся! Ха-ха! Сцена на току, свидание на сушилке, мимолетная встреча
вечером у пилорамы. Ха-ха-ха! (Поет на мотив фокстрота "На карнавале".) На
пилораме под сенью ночи... (Вдруг задумывается, потом садится и
переобувается. Вздыхает.) Все наводит на размышление о бренности: рваные
носки, раздавленная машиной курица... Все идет прахом, все обманчиво, как
моя любовь. Что здесь может вдохновить поэта? Осень, березки? По мне березки
хороши, когда их не надо пилить и таскать.
Зачем меня принесло сюда! Разве я не мог достать справку, что у меня
болит печень! (Долго и с нездоровым напряжением всматривается в стоящий
рядом клейтон. Вдруг хватает лопату, бросается к клейтону...

Вампилов Александр Валентинович
«Месяц в деревне, или Гибель одного лирика»