В мгновение ока

Итак, ты по прежнему считаешь, что судьбы мира вершит твой сельский политикан скотовод? Ты когда нибудь присутствовал на обеде в Ротарианском клубе , общался с гладкими жеребцами из Торговой палаты? Сонные прожектеры! Ты бы согласился, чтобы мир плясал под дудку Захарова и его ракетчиков? Да ни за что. Они способны организовать только литье стали и упаковку взрывчатки. Вот поэтому наши люди — те, кто спроектировал города в сейсмоопасных зонах, чтобы обеспечить новые рабочие места на строительстве новых городов — они то и планировали войны. Естественно, втайне. Мы подстрекали, направляли, использовали политиков, оказывали давление, не гнушались никакими средствами, чтобы добиться свободы действий, и получили Париж, потом тиранию, потом пришел Наполеон, а следом — Парижская коммуна, и тогда Оссманн под шумок разрушил и заново отстроил город — к ярости одних и радости других. Вспомни Дрезден, Лондон, Токио, Хиросиму. Это мы, зодчие, оплатили звонкой монетой освобождение Гитлера из тюрьмы в двадцать втором году! Это мы, зодчие, наседали, словно москиты, на японцев, чтобы вторгнуться в Маньчжурию, наладить импорт железной руды, довести Рузвельта до белого каления и сбросить бомбы на Пирл Харбор. Естественно, император не возражал; естественно, генералы торжествовали, естественно, камикадзе с радостным воодушевлением отправлялись на тот свет. А за кулисами мы, зодчие, аплодировали и отсчитывали жалованье, чтобы поощрить статистов! Не политики, не военные, не торговцы оружием, а сыны Оссманна и будущие сыны Фрэнка Ллойда Райта выталкивали их на сцену. Аллилуйя! Хэнк Гибсон, придавленный крупицей информации и гнетом недоумения, сделал резкий выдох и остался сидеть во главе стола. Потом измерил на глаз длину столешницы. — Здесь проходили заседания… — В тысяча девятьсот тридцать втором, тридцать шестом и тридцать девятом, чтобы Токио уже не мог без войны оправиться от гнойных ран, а Вашингтон — от расстройства желудка. Вместе с тем нужно было проследить, чтобы Сан Франциско наилучшим образом отстраивался для следующего разрушения и чтобы калифорнийские города, построенные вдоль трещин и швов, подкормились за счет основного разлома в Сан Андреасе — чтобы после «Большой тряски» сорок дней шел золотой дождь. — Сукин ты сын, — сказал Хэнк Гибсон. — Что правда, то правда! Да и все мы таковы, верно? — Сукин сын, — повторил Хэнк Гибсон шепотом. — Войны, значит, от человека, а землетрясения — от Бога. — Неплохое сотрудничество, а? Всем заправляет тайное правительство, правительство архиархитекторов, чья власть распространяется на весь мир и нацелена в грядущее столетие. Пол содрогнулся. А вместе с ним — стол, кресла и потолок. — Время? — спросил Хэнк Гибсон. Чарли Кроу, поглядев на часы, рассмеялся. — Время. Бежим. Они бросились к выходу, припустили по коридору, мимо дверей с надписями «Токио», «Лондон», «Дрезден», мимо дверей с надписями «Армения», «Мехико Сити», «Сан Франциско», и запрыгнули в лифт; тогда Хэнк Гибсон спросил: — И все таки: зачем ты посвятил меня в эти дела? — Я собираюсь уйти на покой.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (125) : << ... 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Я видел, что она видит меня. Я велю убрать телефон. Это выдумка дьявола. — Это выдумка всех дьяволов, вместе взятых, — согласилась миссис Тай Фу, перехватывая палку поудобнее. — Однако телефон останется. Я люблю беседовать по телефону с миссис Чанг Люси. — У нее глаза десяти тысяч кошек, — простонал А Ким, сгибаясь от удара, пришедшегося ему по рукам, — и язык десяти тысяч жаб, — добавил он, в ожидании следующего. — Это невоспитанная и наглая шлюха, — заявила миссис Тай Фу. — Миссис Чанг Люси всегда была такова, — подтвердил А Ким, как подобало почтительному сыну. — Я говорю о Ли Фаа, — оборвала его мать, палкой подкрепляя свое мнение. — Она только наполовину китаянка, как тебе известно. Ее мать бесстыжая каначка. Она носит юбки, как эти развратные женщины — хаоле, — а также корсет, я своими глазами видела. Где, спрашивается, ее дети? А ведь она схоронила двух мужей. — Один утонул, а другого насмерть лягнула лошадь, — пояснил А Ким. — Поживи ты с нею год, недостойный сын благородного отца, и ты будешь рад радешенек утонуть или быть убитым лошадью. Приглушенный смех в окнах послужил оценкой ее находчивости. — Вы сами схоронили двух мужей, досточтимая матушка, — осмелился вставить А Ким. — У меня хватило ума не выйти за третьего. Кроме того, оба мои супруга почтенно скончались в своих постелях. Их не лягали лошади, и они не тонули в море. И какое дело до этого нашим соседям. Почему ты должен осведомлять их, было у меня два мужа, десять мужей или ни одного? Ты осрамил меня перед всеми соседями, и за это я, теперь уж по настоящему, изобью тебя. А Ким выдержал целый град ударов, посыпавшихся на него, и когда миссис Тай Фу, задохнувшись, остановилась, проговорил: — Досточтимая матушка, я всегда настаивал и просил, чтобы вы били меня в доме при плотно закрытых окнах и дверях, а не на улице и не в саду позади дома. — Ты назвал эту отвратительную Ли Фаа Серебристым Цветком Луны, — возразила миссис Тай Фу с чисто женской непоследовательностью, впрочем, заставившей сына прервать его тираду. — Это миссис Чанг Люси вам сказала, — настаивал он. — Мне это сказали по телефену, — уклончиво ответила она. — Я не могу узнавать все голоса, которые говорят со мной через эту трубку дьявола...

Джек Лондон (Jack London)
«Слезы А Кима»