Высшее из блаженств

Обретя для себя настоящую сцену — нашу гостиную — и меня в качестве зрителя, жена осуществила наконец свое желание стать величайшей на свете актрисой. Слишком мала аудитория? Вовсе нет! Ведь мои пристрастия без конца меняются, и я рад любой ее новой роли. Моя натура ловца прекрасно гармонирует с широтой ее таланта перевоплощения. Видите, меня заарканили, а я чувствую себя свободным, потому что, любя ее, люблю весь мир. Это и есть высшее из блаженств, друг мой, действительно высшее из блаженств! Наступило молчание. Поезд продолжал громыхать по рельсам в уже сгустившихся зимних сумерках. Оба попутчика, старший и младший, думали о том, как удивительно закончилась эта история. Наконец младший проглотил слюну и с благоговением кивнул: — Ваш друг решил свою проблему, у него теперь все в порядке. — Да. Младший немного помолчал, а затем едва заметно улыбнулся. — У меня тоже есть друг, который был приблизительно в том же положении. И все— таки разница есть. Я назову его Квиллэн, хорошо? — Да, — ответил старший, — только побыстрее. Мне скоро сходить. — Этот Квиллэн, — быстро начал младший, — однажды привел в бар такую рыжую, что все расступились перед ней, словно море перед Моисеем. Фантастика, подумал я, потрясенный. А неделю спустя встретил его в Гринвич Виллидж с маленькой коренастой женщиной лет тридцати двух (а ему столько и было), но такой обрюзгшей, что она казалась куда старше. Как сказали бы англичане, далеко не леди, этакая тумбочка, с лицом, похожим на рыло, почти без косметики, чулки все в складках, волосы как паутина, но спокойная: казалось, ей нравится просто идти и держать его за руку. — Значит, это и есть его бедная уютная женушка, — рассмеялся я про себя. — Да она, кажется, готова целовать землю, по которой он ходит. А ведь в любовницах у него такая фантастическая рыжая, такая… Грустно все это. — И прошел мимо. Месяц спустя я снова с ним столкнулся. Он уже собирался юркнуть в подворотню на Макдугал стрит, как вдруг меня увидал. — О Боже, — вскричал он, и пот выступил на его лице. — Только никому не говори — жена ничего знать не должна! Я уже готов был поклясться, что никому не скажу, но тут из верхнего окна его позвал женский голос. Я поднял голову, и челюсть у меня так и отвисла: в окне была «тумбочка»! Мне стало вдруг понятно. Прекрасная рыжая была его женой. Великолепная интеллектуалка, она прекрасно пела, танцевала, умела поддерживать беседу на любую тему, этакая богиня Шива с тысячью рук. Самое совершенное полотно, сотканное когда либо рукой смертного. И все таки ему было с ней скучно. Итак, мой друг Квиллэн снимал в Гринвич Виллидж на два вечера в неделю темную комнатку и наслаждался возможностью проводить их в тишине этой мышиной норы или ходить по тускло освещенным улицам со своей доброй, домашней, уютно немой, коренастой вовсе не женой, как я сразу же предположил, а любовницей! Я перевел взгляд с Квиллэна на его пухлую подругу — она поглядывала из окна — и с какой то необыкновенной теплотой пожал ему руку. «Матушка» — вот слово, которое ей подходит, подумал я. Последний раз я видел их в закусочной: они молча сидели, жевали бутерброды с копченым окороком и обменивались нежными взглядами. Квиллэн тоже, если вдуматься, испытывал высшее из блаженств. Поезд зарычал, засвистел и замедлил ход. Оба пассажира встали и удивленно посмотрели друг на друга. А затем в один голос спросили: — Так вы сейчас сходите? И, улыбнувшись, кивнули друг другу. В молчании они прошли в конец вагона. В прохладной декабрьской ночи поезд остановился. Оба вышли и обменялись рукопожатием. — Что ж, передайте от меня привет мистеру Смиту. — А вы от меня — мистеру Квиллэну. И вдруг с разных сторон станции прозвучали два гудка. Оба сначала посмотрели налево — там в машине сидела красивая женщина. Затем направо — там в автомобиле тоже сидела красивая женщина. А потом расстались, оглядываясь друг на друга, как два школьника: каждый украдкой посматривал, как другой садился в машину. «Интересно, — подумал старший, — неужели эта женщина и есть…» «Интересно, — подумал младший, — неужели эта дама в машине та самая…» Но оба уже отъезжали. Дверцы хлопнули одновременно, словно прозвучал выстрел стартового пистолета. Машины тронулись. Платформа опустела. А поскольку дело было в морозном декабре, скоро белой пеленой повалил снег.

Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (4) : 1 2 34

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Уголовный рубеж не перейден, а разбой бескровный, а обида душевная - в
этих губах, изогнутых по-блатному, в разговорах наглых, в хохоте,
ухаживаниях, выщупываниях, курении, плевоте в двух шагах от страстей
Христовых. В этом победительно-презрительном виде, с которым сопляки пришли
смотреть, как их деды повторяют обряды пращуров.
Между верующими мелькают одно-два мягких еврейских лица. Может крещеные,
может сторонние. Осторожно посматривая, ждут крестного хода тоже.
Евреев мы все ругаем, евреи нам бесперечь мешают, а оглянуться б добро:
каких мы русских тем временем вырастили? Оглянешься - остолбенеешь.
И ведь кажется не штурмовики 30-х годов, не те, что пасхи освященные
вырывали из рук и улюлюкали под чертей - нет! Это как бы любознательные:
хоккейный сезон по телевидению кончился, футбольный не начинался, тоска,
- вот и лезут к свечному окошечку, растолкав христиан как мешки с отрубями,
и, ругая "церковный бизнес", покупают зачем-то свечки.
Одно только странно: все приезжие, а все друг друга знают, и по именам.
Как это у них так дружно получилось? Да не с одного ль они завода? Да не
комсорг ли их тут ходит тоже? Да может эти часы им как за дружину
записываются?
Ударяет колокол над головой крупными ударами - но подменный: жестяные
какие-то удары вместо полнозвучных глубоких. Колокол звонит, объявляя
крестный ход.
И тут-то повалили! - не верующие, нет, опять эта ревущая молодость.
Теперь их вдвое и втрое навалило во двор, они спешат, сами не зная, чего
ищут, какую сторону захватывать, откуда будет Ход. Зажигают красные
пасхальные свечечки, а от свечек - они прикуривают, вот что! Толпятся, как
бы ожидая начать фокстрот. Еще не хватает здесь пивного ларька, чтоб эти
чубатые вытянувшиеся ребята - порода наша не мельчает! - сдували бы белую
пену на могилы.
А с паперти уже сошла голова Хода и вот заворачивает сюда под мелкий
благовест. Впереди идут два деловых человека и просят товарищей молодых
сколько-нибудь расступиться...

Солженицын Александр Исаевич
«Пасхальный крестный ход»