Вождение вслепую

— Ты хочешь сказать?… Стив Ральфс кивнул: — Да, Генри, это так. — Выходит, я покойник? Четыре года лежу на кладбище? Почему же мне никто не сообщил? — Покойнику затруднительно сообщить, что он умер. — И то верно. Генри опустошил стакан и потянулся за новой порцией. Стив Ральфс плеснул ему еще виски. — Ну и дела, — протянул Генри Гроссбок. — Кто бы мог подумать. Вот, значит, почему меня больше не тянет нюхать зелье. — Да, именно поэтому, Генри. Что то я отстаю. — Стив Ральфс подлил себе виски и не раздумывая выпил. — Вот, значит, почему ты так ошалел, увидев меня на пороге… — Да, Генри, именно поэтому. — Ну, извини. Честное слово, у меня и в мыслях не было… — Не вставай, Генри. Сиди, раз уж пришел. — Но в свете таких событий… — Все нормально. Я в полном порядке. Даже в свете таких событий ты остаешься моим лучшим другом, и мне, не боюсь этого слова, радостно тебя видеть. — Удивительно. Я ведь тоже не испугался, когда тебя увидел. — Это разные вещи, Генри. То есть, в каком то смысле… — Ты живой, а я — совсем наоборот, так? Все ясно. Привет, я ухожу. — Как ты сказал? — У Граучо Маркса была песня с таким названием. — Ах да. Помню. — Великолепный актер. Настоящий комик. Он еще выступает? Или тоже умер? — Боюсь, что умер. — А ты не бойся. Я, например, ничего не боюсь. Сам не знаю почему. Ну, ладно. — Генри Гроссбок расправил плечи. — Давай ближе к делу. — Разве у тебя ко мне есть дело? — Я ведь сразу предупредил. Дело важное. Обойти его молчанием нельзя. Я глубоко потрясен. — Вначале я тоже был потрясен, но спиртное творит чудеса. Не тяни, Генри, выкладывай. — Тут такая штука… — заговорил Генри Гроссбок, торопливо прикончив второй стакан. — Жена от меня отдалилась. — Это вполне естественно, Генри. У нее… — Не перебивай. Поначалу она приходила ежедневно. То цветы принесет, то книжку рядом положит, то посидит поплачет. И так день за днем. Потом через день. А теперь и вовсе не появляется. Как это понимать? Добавь ка. Стив Ральфс наклонил бутылку. — Генри, четыре года — долгий срок… — Не спорю. Но это ничто в сравнении с вечностью. Вечность — вот настоящая комедия. — Неужели ты всерьез рассчитывал, что тебя будут развлекать вечно? — Почему бы и нет? С Эвелиной скучать не приходилось. Меняла платья мне в угоду по два три раза на дню. Не пропускала ни одного книжного магазина, покупала для меня последние новинки, читала вслух добрую старую классику, сама выбирала мне галстуки, даже чистила ботинки — уж как эмансипированные подружки ее за это шпыняли! Словом, избаловала меня. Не скрою: хочу, чтобы меня и впредь окружали заботой. — Так не бывает, Генри. Поразмыслив, Генри Гроссбок мрачно кивнул и сделал пару глотков. — Допустим, ты прав. Но это еще не самая большая неприятность. — Что еще? — Она перестала по мне плакать. Прежде лила слезы день и ночь: за завтраком — непременно, потом в два приема до обеда, потом перед ужином. Ляжет спать, выключит свет — и опять поплачет. — Без тебя ей было тоскливо, Генри. — А теперь тоска развеялась? — Как говорится, время лечит старые раны.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (109) : << ... 2 34 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Такой "коммунист" кажется всем неприличным: у
него оголилась душа, он начинает смеяться, надевает обыкновенные штаны и
уходит "домой" - в цех.
- Товарищ! - говорят ему. - Надо жить только в гостиных и залах души. А
ты живешь в клозете. Опомнись, брат. Не смотри чертом... Не собирай нищих за
городом. Ты думаешь, они способны направить революцию. Нет, брат, оставь; не
тряси штанами нищими, мы и брюки видали...
И они замолчали. Другой, что говорил, ушел. Остался один, у кого в
сердце зверь и душа свободна от белья и сапогов приличий. Он видел остро и
радостно. Его тело скрипело под напором крови и горело, как огнедышащий
вулкан. В голове танцевали четкие фигуры развратных мыслей. Он был один,
один - с неисчислимыми массами неведомых, идущих к нему товарищей, решивших
взорвать мир без определенной цели, без программ и политики, а ради самих
себя, ради своей страсти к невозможному...

Он увидел весь мир во всем его приличии и свою душу во всем ее
неприличии. Первое дело он снял шляпу жизни - жену - и отпустил ее домой, в
деревню. Пусть песни вечером поЈт. Он и песню для неЈ сочинил и посвятил еЈ
ей.
Теперь он глядел на старую жабу - действительность, - и от еЈ мелочей у
него нутро затихало.
Он же был динамитом действительности и радовался своей справедливости.
Подойдет его время. Пока же он и спит, и обедает в клозете жизни -
своей душе.
Он знал одно: эти мелочи - вся истина жизни. Идеал, дух и прочие юбки
старых дев - это суть только заблуждающаяся материя.

2. Революционер в полном облачении

Площадь. Красные войска, рабочие, женщины, дети. После дождя вся земля
под стеклом. Гремит и движется под солнцем живая революция. Никто не верит,
что есть невозможное.
Парад. Черные чертики - фотографы - снимают пролетариат. Люди в полном
облачении, т.е. галифе, нагане, коже и т.д., устанавливают порядок, чтобы
было приличное лицо у революции.
К суетящейся хохочущей толпе, повторившей на квадратной сажени Октябрь,
подскакивает официальный революционер, бритый и даже слегка напудренный...

Андрей Платонов
«Душа человека - неприличное животное»