Кошкина пижама

Полночный поезд изогнулся впереди, Как белый призрак, паровоз летит: То флаг надежды на земле и на воде, То Моби Дик зовет меня к себе. Мы знаем это, но толпимся у окон: Где Белый Кит, куда влечет нас он? Огни Святого Эльма пляшут там, вдали. Как Бог, бушует море — мы, как корабли, В нем тонем, в ночь несясь, и старый Моби Нас тащит за собой, как поезд скорби. "Все вздор, — отрезал Шоу и сел, всех отрезвив, — То Бунт Машин!" — сказал, глядя на рельс извив. Что ж, хорошо — не Зверь! Садимся все за чай, К столу — печенье, сдоба, сладкий каравай. За чаем Киплинг вспоминает, как крепка Была когда то хватка царственного Каа, Как мальчик Ким в разведку послан был, Как грозно Маугли по волчьи выл. Поют сердца, летит наш поезд скорый: Да! Киплинг, он — наш Человек, Который Хотел Стать Королем! Но, чу! Заря. Уж некогда заснуть, зеваем зря. Конец пути! Уж видим мы вокзал, Тот, где находится всех книг финал. Писатели встают, и каждый в путь готов, Шуршат шаги прославленных богов. От их сияния болят глаза, Теснится грудь и катится слеза. Сердечный стук колес все тише, мы пришли: Вокзал «Когда то Где то На Краю Земли». Как тихо. Раньше жизнь вдыхали в нас слова — Здесь птичьим гомоном наполнена трава. Шоу спрыгнул на перрон, и Честертон внизу, И Киплинг смахивает с моих глаз слезу. Вот шагом скорбным выступает По, С ним Мелвилл в белом, и его лицо бело. Без слов «Прощай» иль «Nevermore» он в ночь, Пожав мне руку, ускользает прочь. Лишь Оскар Уайльд еще сидит со мной И мудрости багаж перебирает свой. "Это особый миг, — он говорит, — давай И впрямь простим друг друга. Ну, прощай!" А Твен меня, как теплый ветерок, За щеку треплет: «Бог храни тебя, сынок!» Они уходят по перрону в этот мир, И Мелвилл ковыляет, одинок и сир. Но что это? У моря книжный магазин? Огромный! Я так рад, я не один! Они не умерли, не потерялись, нет! Другой мальчишка купит им билет Однажды, может завтра, на экспресс ночной, Что увлечет других писателей с собой, Которым ведома вся радость бытия. Откуда мне известно? Просто знаю я! Мои друзья ушли, а я смотрю им вслед, Гляжу, как тает на морском песке их след, Вхожу в вагон, меня гнетет тоска: Подобных им уже не будет никогда! Но шум прибоя повторяет мне: Отступит смерть, слова оставив на песке. И я, отправившись в путь одинокий свой, Их книги распахну, и вот они со мной!

Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (96) : << ... 88 89 90 91 92 93 94 95 96

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Поставила хозяйка самовар, все выложила на стол: сахар, булки, студень, огурцы. Пришел старик к нам в дом. Уж он молился молился в угол, потом стал отговариваться от угощенья, как это уж всегда полагается у крестьян. Ссылался и на дальний то путь, и на волков, что какие то волки особенные у них в голоперовских лесах, с гривами, и на людей бросаются; одну старуху прошлый год в клочки разорвали, и сказывала старуха, что волки эти были сибирские. – Как же так она могла сказывать, – спросил я, – когда они ее в клочки разорвали? Старик принялся смеяться и грозить мне, насмешнику, пальцем: само собой, это уж другая старуха сказывала, самовидцем была. После этого смеха хозяйка сказала: – Ну, садись, дедушка, будем чай пить. Старик сел, и такой оказался речистый, насказистый. Сел он за чай надолго, пока всего самовара не выпил, и потом студень ел с хлебом потихоньку. Рассказывал же больше все про божественное: что будто бы там у них в голоперовских лесах есть гора, и на той горе дивное место: ступит лошадь копытом – и сразу же начинает из под копытины выступать вода, а ведь высокая гора, и никак нельзя и думать бы о воде на таком нагорье. Вот на этой удивительной горе есть у них святой ключ, вокруг колодца березки, на каждом сучке у берез рубашки висят: это значит, у кого больное дитя бывает, приносят, окунают в холодную воду, а рубашонку его оставляют на березке и с рубашонкой болезнь. Много чудес бывает. Старик все и рассказывает про чудеса, а хозяйка моя рада повидать и послушать настоящего православного человека. Так и пошло у нас через день, потому что далеко старику, день лошадь отдыхает, а на другой уж старик везет свою четвертинку. Уж он складывает складывает, а хозяйка непременно ставит самовар и обед ему готовит. Так и пошло у нас через день, с утра сидит за чаем старик и рассказывает про чудеса ихнего загорья. Мне даже скучно стало, когда старик кончил возку все бывало будто сытый кот мурчит. – Ну, – сказала хозяйка, – теперь мы обеспечены на всю зиму: при такой кладке не меньше как два сажня уложил старик лишнего. – Не лишнего, – заметил я, – ведь он одного студню то сколько поел! Хозяйка на меня и рукой замахала, вроде как на безбожника...

Пришвин Михаил Михайлович
«Дрова»