Кошкина пижама

Кусочек за кусочком, чешуйка за чешуйкой, полоска за полоской он снимал темную кожу с мускулистой спины Билла, с его крепких плеч, шеи и позвоночника, обнажая бело розовую подстежку. Когда он закончил, Билл выглядел раздетым, одиноким и жалким, и Уолтер понял, что он что то сотворил с Биллом, но Билл принимает это философски, совершенно не беспокоясь, и тогда — впервые за все лето! — в голове Уолтера сверкнула яркая вспышка. Он сотворил с Биллом нечто, что было правильно и естественно, чего нельзя избежать, от чего нельзя уклониться: так есть и так должно быть. Билл все лето ждал этого и думал, будто что то обрел, но на самом деле этого не было. Ему лишь казалось, что оно есть. Ветер унес прочь обрывки кожи. — Ради этого ты пролежал здесь весь июль и август, — медленно проговорил Уолтер. Он выпустил из пальцев кусочек кожицы. — И все исчезло. А я терпел всю свою жизнь, и вот оно тоже уходит. Он с гордостью повернулся спиной к Биллу и, то ли с грустью, то ли с облегчением, но спокойно, сказал: — А теперь попробуй ка содрать ее с меня!

    ОСТРОВ

    The Island, 1952 год Переводчик: Ольга Акимова

    Зимняя ночь белыми клочьями носилась за освещенными окнами. Снежная вереница то выступала размеренным шагом, то взвивалась и закручивалась вихрем. Но непрестанно сыпала и ложилась белая крупа, бесконечно заполняя тишиной глубокую бездну. Дом был заперт, заткнуты все щели, все окна, все двери и створы. В каждой комнате мягко светили лампы. Задержав дыхание, дом погрузился в теплую дрему. Вздыхали батареи. Тихо жужжал холодильник. В библиотеке, под зеленым, цвета лайма, абажуром керосиновой лампы, двигалась белая рука, скрипело перо, лицо склонилось над чернилами, высыхающими на этом искусственно летнем воздухе. На верхнем этаже в кровати лежала старая женщина и читала. Напротив, через гостиную, ее дочь раскладывала белье в гардеробной. Еще выше, в мансарде, ее сын, лет двадцати пяти, изящно стучал на пишущей машинке и бросал очередной комок бумаги в растущую на ковре кучу. Внизу кухарка закончила мыть винные бокалы после ужина, под мелодичный звон убрала их на полки, вытерла руки, поправила волосы и протянула руку к выключателю. И в этот самый момент все пятеро обитателей заснеженного ночного дома услышали необычный звук. Звук разбивающегося окна. Он напоминал треск лунно белого льда на полночном пруду. Старая женщина села в своей кровати. Ее младшая дочь перестала раскладывать белье. Сын, собиравшийся было скомкать отпечатанную страницу, застыл, сжимая в кулаке бумагу. Вторая дочь, в библиотеке, затаила дыхание, дав темным чернилам с почти различимым шипением беспрепятственно высохнуть на полпути к странице. Кухарка остановилась, держа руку на выключателе. Ни звука. Тишина. Только шелест холодного ветра, залетевшего в какое то дальнее разбитое окно и гуляющего по комнатам. Все головы, каждая в своей комнате, повернулись, посмотрели сперва на едва заметное шевеление коврового ворса, ласкаемого дыханием ветра, проскользнувшего под каждую дверь.

Источник: Библиотека Альдебаран

Страницы: (96) : << ... 2 34 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Я приказал своему груму оседлать Порника и тихонько подвести его к
заднему выходу из палатки. Лошадь оседлали. Я остановился перед ней, готовый
вскочить в седло, едва послышится голос черного с белым пса. Порник
несколько дней не выходил из стойла. В ночном воздухе чувствовалась
прохлада, а я вооружил свои ноги парой острых "убедительных" шпор, которые
раньше в этот день помогли мне оживить одного медленного, флегматичного
конька. Итак, вы, конечно, сами поймете, что едва я позволил Порнику
двинуться вперед, он быстро поскакал. Собака кинулась прочь, мы за ней, и
через мгновение палатка осталась далеко позади нас. Порник мчался по
гладкой, мягкой почве со скоростью чистокровного скакуна на скачке. Еще
мгновение, и мой конь обогнал несчастную собаку, а я... я почти забыл, зачем
мне вздумалось сесть на лошадь и взять с собой длинное копье.
Лихорадочный жар, быстрая скачка, холод бодрящего воздуха, все вместе,
вероятно, лишило меня остатка здравого смысла. Во мне сохранилось слабое
воспоминание о том, как я поднялся на стременах и, потрясая моим копьем,
грозил большой белой луне, которая спокойно смотрела на мою безумную скачку,
и какие вызывающие фразы бросал я кустам дикого терновника, склонявшим свои
ветви. Помнится, я раза два зашатался, качнулся, почти упал на шею Порника и
буквально повис на шпорах. На следующий день об этом рассказали следы.
Несчастная собака, точно одержимая, мчалась по залитой лунным светом
бесконечной равнине. Я помню, как перед нами внезапно вырос подъем и, когда
мы взобрались на возвышенность, внизу блеснула серебряная полоса -
поверхность реки Сетледж. Порник оступился, коснулся носом земли - и в
следующую секунду мы с ним оба тяжело покатились с невидимого откоса.
Вероятно, я потерял сознание, потому что, открыв глаза, увидел, что
лежу ничком на куче мягкого белого песка. Над краем того холма, с которого я
упал, загоралась бледная заря. Вот свет усилился, и я понял, что лежу в
глубине впадины, так сказать, на дне песчаного подковообразного кратера,
одна сторона которого была обращена прямо к мелям Сетледжа...

Киплинг Редьярд (Kipling Rudyard)
«В кратере»