Фрукты с самого дна вазы

     Уильям Эктон поднялся с пола. Часы на камине пробили полночь.
     Он взглянул на свои пальцы, взглянул на большую комнату, в которой находился, и на человека, лежавшего на полу. Уильям Эктон, чьи пальцы стучали по клавишам пишущей машинки, и ласкали любимых женщин, и жарили яичницу с беконом на завтрак поутру, именно этими десятью скрюченными пальцами только что совершил убийство.
     Он никогда в жизни не мнил себя скульптором, однако сейчас, видя между своими руками распростертое на полированном дубовом полу тело, он вдруг осознал, что подобно скульптору, тиская, скручивая и переворачивая человеческую плоть, он так отделал человека по имени Дональд Хаксли, что совершенно изменил его физиономию, да и всю его фигуру.
     Сплетением своих пальцев он уничтожил въедливый блеск хакслиевых глаз, заменив его слепой, холодной тоской в глазных впадинах. Всегда розовые и чувственные губы разверзлись, открыв лошадиные зубы, желтые от никотина резцы и клыки, золотые коронки на коренных зубах. Нос, тоже обычно розовый, обесцветился, как и его уши, и покрылся пятнами. Раскинутые на полу ладони Хаксли были раскрыты, впервые за всю их жизнь будто прося чего-то, а Не требуя, как обычно.
     Да, так это воспринималось с эстетической точки зрения. В общем-то перемены в Хаксли пошли на пользу ему. Смерть превратила его в человека, более достойного и доступного. С ним теперь можно было говорить, и он вынужден был слушать вас.
     Уильям Эктон посмотрел на свои собственные пальцы.
     Дело сделано. Теперь не в его силах вернуть все обратно. Не слышал ли кто-нибудь? Он прислушался. Снаружи доносились обычные звуки ночного городского транспорта. Никто не стучал в дверь, не пытался разбить ее в щепки ударом плеча, никто не орал, требуя впустить его. Убийство, превращение человеческой плоти из теплой в ледяную произошло, и никто не знал об этом.
     И что теперь? Часы продолжали отбивать полночь. В истерике он всеми фибрами души рвался в одном направлении — к двери. Только бы убежать, убраться отсюда, рвануть на вокзал, на поезд, остановить такси, сесть, ехать, мчаться, идти, ползти, лишь бы подальше отсюда и никогда не возвращаться назад!
     Его руки покачивались перед его глазами, летали, поворачиваясь то одной, то другой стороной. Он сжал их в раздумье, они, легкие как перышко, повисли по бокам. Почему он так пристально разглядывал их? — спросил он самого себя. Было ли в них что-то настолько важное, что он сейчас, после успешного удушения своего противника, вынужден остановиться и изучить их досконально, морщинку за морщинкой, завиток за завитком?
     Руки были совершенно обыкновенные.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (10) : 1 2 34 5 6 7 8 9 10

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... - Великие князья. - Двор. - Кружки: Бадмаев, Андронников и
Манасевич-Мануйлов. - Правые. - Правительство; Совет Министров;
Штюрмер, Тренов и Голицын. - Отношение правительства к Думе. - Гр.
Игнатьев и Покровский. - Беляев. - Н. Маклаков и Белецкий. - Протопопов.

На исходе 1916 года все члены государственного тела России были
поражены болезнью, которая уже не могла ни пройти сама, ни быть
излеченной обыкновенными средствами, но требовала сложной и опасной
операции. Так понимали в то время положение все люди, обладавшие
государственным смыслом; ни у кого не могло быть сомнения в
необходимости операции; спорили только о том, какую степень
потрясения, по необходимости сопряженного с нею, может вынести
расслабленное тело. По мнению одних, государство должно было и во
время операции продолжать исполнять то дело, которое главным образом и
ускорило рост болезни: именно, вести внешнюю войну; по мнению других,
от этого дела оно могло отказаться.
Как бы то ни было, операция, первый период которой прошел
сравнительно безболезненно, совершилась. Она застигла врасплох
представителей обоих мнений и протекла в формах, неожиданных для
представителей разных слоев русского общества.
Главный толчок к развитию болезни дала война; она уже третий год
расшатывала государственный организм, обнаруживая всю его ветхость и
лишая его последних творческих сил. Осенний призыв 1916 года захватил
тринадцатый миллион землепашцев, ремесленников и всех прочих техников
своего дела; непосредственным следствием этого был-паралич главных
артерий, питающих страну; для борьбы с наступившим кризисом неразрывно
связанных между собою продовольствия и транспорта требовались
исключительные люди и исключительные способности; между тем, власть,
раздираемая различными влияниями и лишенная воли, сама пришла к
бездействию; в ней, по словам одного из ее представителей; не было уже
ни одного "боевого атома", и весь "дух борьбы" выражался лишь в том,
чтобы "ставить заслоны"...

Блок Александр Александрович
«Последние дни императорской власти»