- Иногда, - ответил я. - Мы тоже читаем газеты, и мы задумали совершить невзаправдашний дакайти, э... как это.....
Мог ли предположить, что, с точностью счетовода описывая труды и дни своего героя на необитаемом острове, воплощает в романном повествовании страсть, мечту, тяготение к идеалу, какие не пе..
По нашему, семью семь — сорок девять, а по ихнему совсем не то, и считают они по иному. Белое у них называется черным. Вот, например, вы покупаете кофе для хозяйства — допустим фунт..
Смотрите также:
Рэй Бредбери хочет полететь на Марс
С.Бережной. Живые машины времени, или Рассказ о том, как Брэдбери стал Брэдбери
Рэй Брэдбери как кривое зеркало прогресса
Биографическая статья (Wikipedia)
Безниско Н.А.Своеобразие концепции гуманизма в рассказах Рэя Брэдбери и Антона Павловича Чехова.
Философский характер фантастики Р. Брэдбери
Роман Р. Брэдбери 451° по Фаренгейту
Вы читаете «Труба», страница 1 (прочитано 0%)
«Апрельское колдовство», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Бетономешалка», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Большая игра между черными и белыми», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«В дни вечной весны», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Озеро», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Темный карнавал», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Дождь лил весь вечер, и свет фонарей тускло пробивался сквозь его
пелену. Две сестры сидели в столовой. Старшая - Джулия - вышивала
скатерть. Младшая - Анна - сидела у окна, неподвижно глядя на темную
улицу. Она прижалась лбом к стеклу, неподвижно пошевелила губами и вдруг
сказала:
- Я никогда не думала об этом раньше.
- О чем ты? - спросила Джулия.
- До меня только что дошло. Там же настоящий город под городом.
Мертвый город там, прямо под нашими ногами.
Джулия поджала губы и быстрее заработала иголкой.
- Отойди-ка от окна, - сказала она. - Этот дождь на тебя что-то
навевает.
- Нет, правда. Ты когда-нибудь думала об этих трубах? Они же лежат
под всем городом, под каждой улицей и выходят прямо в море. По ним можно
ходить, не наклоняя головы, - быстро говорила Анна, вдохновленная дождем,
падавшим с черного неба, барабанившим по мостовой и исчезавшим под
решетками люков на каждом перекрестке. - А ты бы хотела жить в трубе? - Ну
уж нет!
- Но ведь это же так забавно! Следить за людьми через щелочки. Ты их
видишь, а они тебя - нет. Как в детстве, когда играешь в прятки, и никто
тебя не может найти. А ты все время среди них, и все видишь, знаешь все,
что происходит. Вот и в трубе так же. Я бы хотела...
Джулия медленно подняла глаза от работы.
- Послушай, Анна, ты действительно моя сестра? Неужели нас родили
одни и те же родители? Иногда мне кажется, когда ты так говоришь, что мать
нашла тебя под деревом, принесла домой и вырастила в горшке. А разумом ты
как была, так и осталась.
Анна не ответила. И Джулия снова принялась за работу. Минут через
пять, Анна сказала:
- Ты, наверное, скажешь, что мне это приснилось. Может, и так.
Теперь промолчала Джулия.
- Может этот дождь меня усыпил, пока я здесь сидела и смотрела на
него. Я думала о том, откуда этот дождь берется и куда исчезает через эти
маленькие дырочки в решетках, и что там - глубоко внизу. И тут я увидела
их... мужчину и женщину. Они там, в трубе. Прямо под дорогой.
- И что же они там делают? - спросила Джулия.
- А они должны что-нибудь делать?
- Нет, если они сумасшедшие, - ответила Джулия. - В этом случае они
могут и ничего не делать. Залезли в трубу и пускай себе сидят.
- Нет, они не просто залезли, - убежденно сказала Анна. Она говорила,
как ясновидица, наклонив голову в сторону и полуприкрыв глаза веками.
Тем временем:
... Но не уехать.
А и на этом месте стояли прежде и перестояли революцию дремучие,
непрохожие леса. Потом их вырубили -- торфоразработчики и соседний колхоз.
Председатель его, Горшков, свел под корень изрядно гектаров леса и выгодно
сбыл в Одесскую область, на том свой колхоз и возвысив.
Меж торфяными низинами беспорядочно разбросался поселок -- однообразные
худо штукатуренные бараки тридцатых годов и, с резьбой по фасаду, с
остекленными верандами, домики пятидесятых. Но внутри этих домиков нельзя
было увидеть перегородки, доходящей до потолка, так что не снять мне было
комнаты с четырьмя настоящими стенами.
Над поселком дымила фабричная труба. Туда и сюда сквозь поселок
проложена была узкоколейка, и паровозики, тоже густо-дымящие, пронзительно
свистя, таскали по ней поезда с бурым торфом, торфяными плитами и брикетами.
Без ошибки я мог предположить, что вечером над дверьми клуба будет
надрываться радиола, а по улице пображивать пьяные -- не без того, да
подпыривать друг друга ножами.
Вот куда завела меня мечта о тихом уголке России. А ведь там, откуда я
приехал, мог я жить в глинобитной хатке, глядящей в пустыню. Там дул такой
свежий ветер ночами и только звездный свод распахивался над головой.
Мне не спалось на станционной скамье, и я чуть свет опять побрел по
поселку. Теперь я увидел крохотный базарец. По рани единственная женщина
стояла там, торгуя молоком. Я взял бутылку, стал пить тут же.
Меня поразила ее речь. Она не говорила, а напевала умильно, и слова ее
были те самые, за которыми потянула меня тоска из Азии:
-- Пей, пей с душою жела'дной. Ты, пота'й, приезжий?
-- А вы откуда? -- просветлел я.
И я узнал, что не всЈ вокруг торфоразработки, что есть за полотном
железной дороги -- бугор, а за бугром -- деревня, и деревня эта -- Тальново,
испокон она здесь, еще когда была барыня-"цыганка" и кругом лес лихой стоял.
А дальше целый край идет деревень: Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни,
Шестимирово -- все поглуше, от железной дороги подале, к озерам.
Ветром успокоения потянуло на меня от этих названий...
