Морская раковина

Придите к морю, где паруса...
   И другой голос, совсем отдельный, едва различимый сквозь шум волн и океанского ветра:
   - Приди же к морю-циркачу, что за валом бросает вал; к сверканью соли на берегу, по тропе, которой не знал...
   Он отнял раковину от уха, изумленно на нее посмотрел. Потом прижал снова.
   - ...Ты хочешь ли к морю, мой маленький друг, хочешь ли к морю прийти? Так возьми меня за руку, маленький друг, возьми меня за руку, маленький друг, и вместе со мной иди!
   Дрожа, он крепче прижал раковину, приподнялся и сел в постели, часто-часто дыша. Сердце прыгало и билось о стенку его груди.
   Волны глухо ударялись о далекий берег и рассыпались брызгами.
   - ...Ты когда-нибудь раковину видал? Перламутровый штопор морей, широкий вначале, сходит на нет, вот здесь он вьется, вот тут его нет, но, мой мальчик, конец у него все же есть - там, где камни от пены белей!
   Маленькие пальцы вжались в спираль раковины. Да, все правильно. Раковина закручивается, закручивается, закручивается, а потом вдруг ничего нет.
   Он закусил губу. Что... что такое говорила мама? Про детей. Про какую-то... философию детей? Про нетерпение. Нетерпение! Да, правда, он нетерпелив! Ну и что в этом плохого? Его свободная рука, сжавшись в маленький, твердый и белый кулак, ударила по стеганому одеялу.
   - Джонни!
   Молниеносным движением Джонни отнял раковину от уха, сунул под простыню. По коридору от лестницы к двери его комнаты приближались шаги отца.
   - Спокойной ночи, сынок.
   - Спокойной ночи, пап!

   Мать и отец крепко спали. Было далеко за полночь. Тихо. Он вытащил бесценную раковину из-под простыни и поднес к уху.
   Да, все как было. По-прежнему шумят волны. И вдалеке скрип уключин, щелканье раздуваемого ветром паруса, слова песни, чуть слышные в порывах соленого морского ветра.
   Он прижимал раковину к уху сильней и сильней.

   В коридоре застучали каблуки матери. Шаги остановились, она открыла дверь и вошла.
   - Доброе утро, сынок! Ты все еще спишь?
   Постель была пуста. В комнате только тишина и солнечный свет. Этот свет лежал в постели как лучезарный больной, и на подушке покоилась его сотканная из лучей голова. Стеганое одеяло, это красно-голубое цирковое знамя, было откинуто. Смятая постель была как бледное старческое лицо в морщинах и казалась пустей пустого.
   Мать нахмурилась и громко топнула.
   - Вот шалун! - воскликнула она. - Наверняка убежал играть с соседскими головорезами! Ну погоди! Потом... - Она умолкла и улыбнулась. - ...Шалунишка узнает, как крепко я его люблю. Дети так... нетерпеливы.
   Она подошла к постели и начала приводить ее в порядок, и вдруг рука наткнулась под простынями на какой-то твердый предмет. Мать вытащила на свет что-то гладкое и блестящее.
   Она опять улыбнулась. Это была раковина.
   Мать сжала ее в руке и поднесла к уху - просто так. Глаза у нее стали совсем круглые. Рот приоткрылся.
   Комната завертелась вокруг нее застекленной каруселью с яркими стегаными знаменами.
   Раковина ревела ей в ухо.
   Волны с грохотом разбивались о далекий берег. Откатывались, оставляя холодную пену на неведомом пляже.
   Потом - топот бегущих по песку детских ног. Тонкий мальчишеский голос прокричал:
   - Эй, ребята, скорее! Кто последний - обезьяна!
   И - звук маленького тела, бултыхнувшегося в эти волны...

Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (5) : 1 2 34 5

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...

В течение полугода расписывалась история корчмы «Кровавый епископ», и все это время по ходу действия войска и жандармерия безуспешно преследовали призрак «кровавого епископа». Четыре года провел в упоительном чтении «Амстердамского торговца человечиной» поденщик Голан, рыдая по ночам над судьбой беглянки — принцессы де Галуа, сводной сестры главаря шайки контрабандистов (она же — переодетая и соблазненная возлюбленная главаря банды убийц, который был окружен войсками в Черной пещере, но, бросившись в водопад, спасся от врага вплавь). Прочтя последний, 208 й выпуск, и уплатив за «Амстердамского торговца человечиной» в общей сложности сто шестьдесят шесть крон сорок геллеров, Голан проплакал всю ночь напролет. При мысли о печальном конце главаря банды, которого в последнем выпуске повесили, у бедняги разорвалось сердце от жалости, и он покинул этот мир, оставив вдову с тринадцатью детьми без всяких средств к существованию. Похоронив мужа, бедная женщина продала все двести восемь выпусков владелице продуктовой лавки напротив — пани Возабовой, за одну крону сорок геллеров, то есть восемнадцать килограммов бумаги для завертывания сосисок и т. п., — по восемь геллеров за килограмм. У почтенной пани Возабовой было два сорта покупателей: одни брали за наличные, другие на книжку. Она обращалась со всеми одинаково любезно; только дамочкам, бравшим за наличные, говорила «сударыня» и «целую ручку», а представительницам второй группы просто: «что прикажете?» и «мое почтение». Никаких других различий не делалось. Приобретя двести восемь выпусков «Амстердамского торговца человечиной», эта уважаемая особа велела отнести бумагу к ней на дом, а после того, как закрыла свое заведение на ночь, решила разрезать ее в четвертку — на фунтики...

Ярослав Гашек (Jaroslav Hasek)
«Амстердамский торговец человечиной»