Мессия

Ты не знаешь, как это для меня важно! Обещай, иначе я не отпущу тебя!
      - Я...
      - Дай обещание! Поклянись!
      - Обещаю. Клянусь.
      - Благодарю тебя, благодарю!
      - В какой день через год я должен буду вернуться?
      По щекам отца Нивена катились слезы. Только с большим трудом вспомнил он, что собирался сказать, а когда заговорил, то с трудом мог себя расслышать:
      - На Пасху, о Боже, да, на Пасху в следующем году!
      - Очень прошу тебя, не плачь. Я приду. На Пасху, тыговоришь, на Пасху? Я знаю ваш календарь. Приду обязательно. А теперь... - Бледная рука с раной на ладони шевельнулась в воздухе, умоляя безмолвно. - Я могу уйти?
      Отец Нивен сцепил зубы, чтобы не дать вырваться наружу воплю отчаянья.
      Благослови меня и иди, - сказал он.
      - Вот так? - спросил голос.
      И рука протянулась и коснулась его, легко-легко.
      - Скорей! - крикнул отец Нивен, зажмурившись, изо всех сил прижимая к груди сжатые в кулаки руки, чтобы они не протянулись, не схватили. - Уходи скорей, пока я не оставил тебя здесь навсегда. Беги. Беги!
      Бледная рука коснулась его лба. Тихий и глухой звук убегающих босых ног.
      Отворилась дверь, открыв звезды, потом захлопнулась.
      И эхо долго носилось по церкви, ударяясь об алтари, залетая в ниши, будто металась бестолково, пока не нашла выход в вершине свода, какая-то заблудившаяся одинокая птица. Наконец церковь перестала дрожать, и отец Нивен положил руки себе на грудь, словно говоря этим, как вести себя, как дышать, как стоять неподвижно, прямо, как успокоиться...
      Потом он пошел неверными шагами к двери и схватился за ручку, обуреваемый желанием распахнуть ее, посмотреть на дорогу, на которой сейчас, наверное, никого уже нет - только вдалеке, быть может, убегает фигурка в белом. Он так и не открыл дверь.
      Отец Нивен пошел по церкви, заканчивая ритуал запиранья, радуясь, что есть дела, которые нужно сделать. Обход дверей длился долго. И долго было ждать следующей Пасхи.
      Он остановился у купели и увидел, что вода в ней чистая. Зачерпнул рукой и освежил лоб, виски, щеки и глаза.
      Потом прошел медленными шагами по главному проходу и упал ниц перед алтарем и, дав себе волю, разрыдался. Услышал, как голос его горя поднимается ввысь и из башни, где безмолвствует колокол, падает в муках вниз.
      А рыдал он о многом.
      О себе.
      О Человеке, что был здесь совсем недавно.
      О долгом времени, которое пройдет, прежде чем снова откатят камень и увидят, что могила пуста.
      О времени, когда Симон Петр снова увидит здесь Духа, и он, отец Нивен, будет Симоном Петром.
      А больше всего рыдал он потому, о, потому, потому... что никогда в жизни он не сможет никому рассказать об этой ночи...

Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (9) : 1 2 34 5 6 7 8 9

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... A rough wooden bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down. Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a difficulty with a book, had applied to "the Padre" for an explanation of the point. Montanelli was a universal encyclopaedia to him, though he had never been a pupil of the seminary.
     "I had better go now," he said when the passage had been cleared up; "unless you want me for anything."
     "I don't want to work any more, but I should like you to stay a bit if you have time."
     "Oh, yes!" He leaned back against the tree-trunk and looked up through the dusky branches at the first faint stars glimmering in a quiet sky. The dreamy, mystical eyes, deep blue under black lashes, were an inheritance from his Cornish mother, and Montanelli turned his head away, that he might not see them.
     "You are looking tired, carino," he said.
     "I can't help it." There was a weary sound in Arthur's voice, and the Padre noticed it at once.
     "You should not have gone up to college so soon; you were tired out with sick-nursing and being up at night. I ought to have insisted on your taking a thorough rest before you left Leghorn."
     "Oh, Padre, what's the use of that? I couldn't stop in that miserable house after mother died. Julia would have driven me mad!"
     Julia was his eldest step-brother's wife, and a thorn in his side.
     "I should not have wished you to stay with your relatives," Montanelli answered gently. "I am sure it would have been the worst possible thing for you. But I wish you could have accepted the invitation of your English doctor friend; if you had spent a month in his house you would have been more fit to study."
     "No, Padre, I shouldn't indeed! The Warrens are very good and kind, but they don't understand; and then they are sorry for me,--I can see it in all their faces,--and they would try to console me, and talk about mother...

Войнич Этель Лилиан (Ethel Lilian Voynich)
«The Gadfly»