Акведук

     Каменные арки стремительно несли его по стране огромными скачками. Воды в нем пока не было, по его шлюзам гулял ветер. Возводили его не один год, он начинался на Севере и тянулся на Юг.
     — Скоро уже, скоро,— говорили матери своим детям,— вот достроят Акведук и тогда на Севере, за тысячу миль, откроют шлюзы, и к нам побежит прохладная водичка для наших посевов, цветов, в наши бани, к нашему столу.
     Дети смотрели, как камень за камнем растет Акведук. Он возвышался над землей на тридцать футов, через каждые сто ярдов были устроены водостоки в виде химер с разинутой пастью, вода должна была политься из них тонкими струями в домашние бассейны и резервуары.
     На Севере была не одна страна, а две. Вот уже долгие годы там раздавался звон сабель и треск щитов.
     В Год Завершения Строительства Акведука эти две северные державы выпустили друг в друга миллион стрел и вскинули миллион щитов, сияющих, как миллион солнц. Стоял такой гул, словно где-то грохочет океанский прибой.
     На исходе года Акведук был готов. На Знойном Юге люди спрашивали один другого в нетерпении:
     — Когда же будет вода? Неужели из-за войны на Севере мы тут умрем от жажды, а наши поля засохнут?
     Прискакал гонец.
     — Чудовищная война,— сказал он.— Там идет дикая бойня. Больше ста миллионов погибших.
     — Во имя чего?
     — У них там возникли разногласия.
     — Мы только и знаем, что разногласия. Люди выстроились вдоль каменного Акведука. По сухим желобам бежали глашатаи с желтыми вымпелами в руках и кричали:
     — Тащите кувшины и чаши, готовьте поля и плуги, открывайте бани, несите стаканы!
     Тысячемильный Акведук наполнялся, впереди по желобу шлепали босые ступни глашатаев. Отовсюду, со всей раскаленной страны, стекались десятки миллионов людей, шлюзы были отворены, пришедшие стояли в ожидании с ведрами, кувшинами и кринками, воздетыми к пустым водостокам с рыльцами химер, в которых свистел ветер.
     — Идет!
     Слово это летело из уст в уста тысячи миль. И вот издалека донесся плеск, такой, какой и должен быть, когда по каменному желобу канала течет жидкость. Сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее катила она на Юг под лучами горячего солнца.
     — Вот, уже с минуты на минуту! Слушайте! — переговаривались люди, поднимая стаканы.
     И вот из шлюзов и разверстых пастей химер хлынуло, полилось на землю, в каменные бассейны, в стаканы, на поля. Влага напоила землю. Люди мылись в банях. С полей и из городов доносилось пение.
     — Мамочка, мамочка! — Ребенок поднял стакан к глазам и взболтнул содержимое. Какая-то взвесь закружила в стакане, лениво, нехотя.— Это не вода!
     — Молчи! — шикнула на него мать.
     — Вон она какая красная,— сказал ребенок,— и густая.
     — Возьми мыло, умойся и поменьше задавай вопросов, попридержи язык,— велела мать.— Подними заслонки и марш на поле сажать рис.
     В поле отец весело переговаривался со своими сыновьями:
     — Вот будет здорово, если и дальше так пойдет: силосные ямы полны, а мы сами умыты.
     — Не беспокойся. Президент посылает на Север своего представителя, убедиться, что разногласия там будут продолжаться еще долго.
     — Продлилась бы эта война еще лет пятьдесят!
     Они смеялись и распевали песни.
     А ночью лежали довольные и прислушивались к теплому журчанию в Акведуке, он был наполнен до краев и походил на реку, текущую по их землям навстречу утренней заре.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (1)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

..... Сдержанный, почти сухой, почти суровый. В обращении - чинность, пристальная внимательность, деловая серьезность. Между вами и им - дистанция. Это устанавливается сразу, так просто и так повелительно, что невозможно вознегодовать. Безвкусным, легковесным и безответственным предстает вдруг всякое иное человеческое общение. Сусальным русским человеком с его пресловутой задушевностью мне через час показался тот Горький, которого я ждала.
     Горький - строг. Этим много, действительно много о нем сказано. [216]
     Темы первого разговора? Осмотренный мною по пути музей, что-то о Неаполе. О газетах. И больше, чем тема, -в глазах Горького ненависть - суд над Сакко и Ванцетти.6

     ==========
     Так вот оно живое, это лицо, 30 лет спустя, в первый раз! Вне возраста - никакой старости! Широкоскулое и худое, в щеках провалы, волосы сбриты, серый пушок. Усы густые, вниз, рыжие. Глаза - синеватые. И мои глаза не верят, что это явь.
     Не похож на свои портреты: бесконечное богатство мимики. Но каждый портрет что-то схватил, и перед глядящими, как в кинофильме, мелькает в волшебной смене то один, то другой портрет, - а, и еще этот? - гасимые текучей сменой вовсе новых, аппаратом невиданных лиц.
     Он говорит, голос глуховатый, на о, на мой слух чуть невнятный в своих утиханиях, но когда близко, или привыкнешь, в негромких интонациях такая мощь тончайших смысловых переливов, как бывает разве что в музыке. Когда же их не хватает - рассказ переходит в жест. Кто напишет о его жестах? Я только отмечу в них невиданную мною - мне 35 лет - выразительность. Интеллектуализм? С их длинных, спокойных всплесков, с холодка неуловимых движений этого веющего смычка каплет горячий воск - печать на то волнение рассказа, которое нельзя передать. Это высокая марка волнения.
     Лицо - голос - жест...

Цветаева Марина Ивановна
«Из книги о Горьком»