Желание

     Шорох снега коснулся холодного окна. Огромный пустой дом заскрипел под порывом ветра.
     - Что? - спросил я.
     - Я ничего не говорил. - Чарли Симмонс, сидевший передо мной возле камина, встряхивал жареную кукурузу в большой металлической миске. - Ни слова.
     - Черт возьми, Чарли, я же слышал...
     Замерев, я смотрел, как снег засыпал улицы и далекие поля. Самая подходящая ночь для привидений, чтобы подкрадываться к окнам и заглядывать внутрь.
     - Тебе померещилось, - сказал Чарли.
     Неужели, подумал я. Есть ли голоса у природы? Существует ли язык ночи, времени и снега? Что происходит, что связывает мрак снаружи и мою душу здесь?
     И снег ли шуршал на улице, или это прошлое, накопленное за долгие времена, и желания и отчаяния переговариваются на своем языке?
     - Боже мой, Чарли, могу поклясться, что только что слышал, как ты сказал...
     - Что сказал?
     - Ты сказал: "загадай желание".
     - Я так сказал?
     Его смех не заставил меня обернуться; я продолжал смотреть на падающий снег, и я сказал то, что должен был произнести...
     - Ты сказал: "Это особенная, прекрасная, странная ночь. Так загадай лучшее, самое дорогое и странное желание, идущее от самого сердца. И оно исполнится." Вот что я слышал, а ты сказал.
     - Нет. - Я увидел, как его отражение в зеркале покачало головой, - Но, Том, ты уже полчаса стоишь, загипнотизированный снегопадом. Огонь гудит в камине. Желания не сбываются, Том. Но... - тут он замолк, но с удивлением добавил, - черт возьми, ты ведь с_л_ы_ш_а_л что-то? Ладно. Выпей.

     В миске над огнем продолжала потрескивать кукуруза. Он налил мне вина, к которому я не притронулся. Снег продолжал равномерно падать за темным окном, невесомый, как дыхание.
     - Почему? - спросил я. - Почему такое ж_е_л_а_н_и_е возникло в моей голове? Если не ты сказал эти слова, то кто?
     И в самом деле, подумал я, кто мы такие? Двое писателей, поздно вечером, одни, мой друг, приглашенный на ночь, два старых приятеля, привыкшие много разговаривать и болтать о духах, испробовавшие интереса ради весь этот хлам вроде вертящихся столиков и телепатии, связанные многолетней дружбой, но всегда полные насмешек, шуток и ленивого дурачества.
     Но то, что сегодня вечером происходит за окном, подумал я, прекращает наши шутки, гасит улыбки. Снег - ты только посмотри! - хоронит наш смех...
     - Почему? - спросил за моей спиной Чарли, потягивая вино и глядя на красно-зелено-голубое пламя, а теперь устремив взгляд на мой затылок. - Почему ж_е_л_а_н_и_е именно в такую ночь? Ведь это рождественская ночь, верно? Через пять минут родится Христос. Он и зима будут властвовать всю неделю. Эта неделя, эта ночь утверждают, что Земля не погибнет. Зима дошла до вершины своей власти, и теперь мир движется к свету и весне. Это что-то особенное. Это невероятно.
     - Да, - пробормотал я и подумал о тех древних временах, когда сердца пещерных людей умирали вместе с приходом осени и уходом солнца, и они плакали, пока мир замирал в белом оцепенении, а потом в одно прекрасное утро солнце вставало раньше, и мир был спасен снова, еще ненадолго. - Да.
     - Итак, - Чарли прочел мои мысли и отпил немного вина. - Христос был обещанием весны, не так ли? В середине самой длинной ночи года содрогалось Время, а Земля вздрагивала и рождала миф. И что провозгласил этот миф? С Новым годом! Боже мой, ведь первое января - не первый день нового года. Это день рождения Христа. Его дыхание касается наших ноздрей, обещает весну, с первой же секунды после полуночи. Вдохни поглубже, Томас!
     - Заткнись!
     - Почему? Ты снова слышишь голоса? Да!
     Я повернулся к окну. Через шестьдесят секунд наступит утро Его рождения. Какое еще время, пронеслась у меня безумная мысль, может лучше подойти для того, чтобы загадать желание?
     - Том... - Чарли тронул мой локоть. Но я уже от всего отключился. Неужели это время особое, - подумал я. Неужели святые духи проносятся в такие снежные ночи, чтобы одаривать нас в эти странные минуты? Если я тайно загадаю желание, то вдруг эта ночь, странные сны, старые метели исполнят его?
     Я закрыл глаза. Мое горло сжал спазм.
     - Не надо, - сказал Чарли.
     Но оно уже трепетало на моих губах. Я не мог больше ждать. Сейчас, сейчас, подумал я, странная звезда горит над Вифлеемом.
     - Том, - выдохнул Чарли, - ради всего святого!
     Да, подумал я, ради всего святого, и произнес:
     - Мое желание в том, чтобы сегодня ночью, на один час...
     - Нет! - Чарли ударил меня, чтобы я замолчал.
     - ...пожалуйста, пусть мой отец будет жив.
     Стенные часы пробили двенадцать раз.
     - О, Томас, - простонал Чарли. Его рука упала с моего плеча. - О, Том.
     Снежный заряд ударил в окно, проскрежетал и умчался. Входная дверь распахнулась настежь. На нас хлынул поток снега.
     - Какое печальное желание. И... сейчас оно исполнится.
     - Исполнится? - Я резко обернулся и уставился на открытую дверь, зияющую, как могила.
     - Не ходи, Том, - сказал Чарли.
     Хлопнула дверь. Я уже бежал по улице; боже мой, как я бежал!
     - Том, вернись! - Голос заглох за моей спиной в крутящейся метели. - Н_е н_а_д_о!

     Но в эту первую минуту после полуночи я уже бежал, ничего не соображая, задыхаясь, приказывая сердцу биться, крови мчаться, ногам бежать и бежать, и я думал: "ОН! ОН! Я знаю, где он! Если желание сбылось! Я знаю, где он!"
     И во всем засыпанном снегом городе начали бить, бить и звенеть рождественские колокола. Они окружали меня и мчались за мной, пока я что-то выкрикивал, спотыкался в снегу и лелеял свое безумное желание.
     Дурак, думал я. Он же мертв! Вернись!
     Но что, если он будет жив, один лишь час этой ночью, и я не п_р_и_д_у, чтобы отыскать его?
     Я был уже за городом, без пальто и шляпы, но разгоряченный бегом; соленая маска замерзала на моем лице и хлопьями отлетала прочь при каждом прыжке по середине пустой дороги, по которой я бежал под веселые переливающиеся звуки колоколов.
     Порыв ветра остановил меня за углом, где меня ждала темная стена.
     Кладбище.
     Я стоял возле массивных железных ворот, глядя сквозь них невидящими глазами.
     Кладбище напоминало руины древнего форта, взорванного столетия назад, с монументами, глубоко похороненными под снегом нового ледникового периода.
     Внезапно я осознал, что чудеса невозможны.
     Неожиданно ночь превратилась лишь в вино, разговоры и глупое упрямство, и в мой бег без причины, если не считать моей веры, глубокой веры в то, что что-то с_л_у_ч_и_л_о_с_ь здесь, в этом снежно-мертвом мире...
     И я был настолько переполнен зрелищем нетронутых могил и снега, на котором не было ни единого отпечатка ноги, что с радостью утонул бы в нем и умер сам. Я не мог вернуться в город и увидеть Чарли. Мне стало казаться, что все это какая-то злая шутка или же результат его дикой способности угадывать чужие сокровенные желания и играть ими. Н_е_у_ж_е_л_и он шептал у меня за спиной, давал обещания, подталкивал меня на это? Боже!
     Я прикоснулся к воротам.
     Что было здесь? Лишь плоский камень с именем и надписью "Родился в 1888, умер в 1957", надписью, которую было трудно разыскать даже в летний день, потому что она заросла густой травой и присыпана опавшими листьями.
     Я отнял руку от железной калитки и повернулся. И в это же мгновение судорожно вздохнул. Из горла вырвался крик.
     Потому что я почувствовал что-то за оградой, возле будки привратника.
     Почудилось ли мне там слабое дыхание? Сдавленный крик?
     Или дувший оттуда ветер был чуть теплее?
     Я судорожно ухватился за калитку и уставился в темноту перед собой.
     Да, вон там! Очень слабый след, словно села птица и пробежала между врытыми в землю камнями. Еще миг, и я потерял бы его навсегда!
     Я завопил, побежал, подпрыгнул.
     Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я перемахнул через ограду и упал на другой стороне с криком, вырвавшимся изо рта. Помчался к будке привратника.
     Там в тени, спрятавшись от ветра и прислонившись к стене, стоял человек с закрытыми глазами и сцепленными на груди руками.
     Я посмотрел на него дикими глазами. Рванулся вперед, чтобы рассмотреть.
     Я не знал этого человека.
     Он был стар. Очень, очень стар.
     Должно быть, от отчаяния, я застонал.
     Потому что старик поднял дрожащие веки.
     И его глаза, смотрящие на меня, заставили меня крикнуть:
     - Отец!
     Я потащил его туда, куда падал слабый свет фонаря и ложился полуночный снег.
     А голос Чарли, далеко в заснеженном городе, все умолял: "Нет, не надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись".

     Стоявший передо мной человек не знал меня.
     Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные, но знакомые глаза метались по мне. "Кто это?" - читалось в них.
     Затем изо рта его вырвался ответ:
     - ...ом! ...ом!
     Он не мог выговорить "т".
     Но он произнес мое имя.
     Словно человек, стоящий на краю обрыва в страхе, что земля может снова обрушиться и поглотить его, он вздрогнул и ухватился за меня.
     - ...ом!
     Я крепко сжал его. Он не упадет.
     Сцепившись в объятиях и неспособные сделать ни шагу, мы стояли и медленно раскачивались, двое, ставшие одним, среди бушующей метели.
     "Том, о, Том" - снова и снова со стоном произносил он.
     Отец, дорогой, думал я, и произносил вслух.
     Старик напрягся, потому что за моим плечом он, должно быть, впервые как следует разглядел могилы, безмолвные поля смерти. Он резко вдохнул, словно крикнув: "Где мы?"
     И хотя лицо его было очень старо, в момент, когда он понял и вспомнил, его глаза, щеки, рот дрогнули и стали еще старше, говоря "Нет".
     Он повернулся ко сне, словно ожидая ответа, какой-то охраны его прав, защитника, который мог бы сказать "нет" вместе с ним. Но в моих глазах была холодная правда.
     Теперь мы оба посмотрели на неясную дорожку следов, петлявшую среди могил от того места, где он был похоронен много лет назад.
     Нет, нет, нет, нет, н_е_т!
     Слова вылетали из его рта.
     Но он не мог произнести "н".
     И получилось извержение: "...ет ...ет ...ет ...ет!"
     Отчаянный, надломленный крик.
     И затем еще один вопрос отразился на его лице.
     - Я знал это место. Но п_о_ч_е_м_у я здесь?
     Он сжал меня руками. Посмотрел на свою впалую грудь.
     Бог наградил нас жестокими дарами. Самый жестокий из них - память.
     Он вспомнил.
     И начал расслабляться. Вспомнил, как трепетало его тело, замерло его сердце, захлопнулась дверь в вечную ночь.
     Он стоял в моих руках очень прямо. В его глазах отражались мелькавшие в голове мысли. Должно быть, он задал себе самый страшный вопрос:
     - К_т_о сделал это со мной?
     Он поднял глаза. Его взгляд уперся в меня.
     - Ты? - спрашивал он.
     Да, подумал я. Я захотел, чтобы ты был жив сегодня ночью.
     "Ты!" - закричали его лицо и тело.
     И затем, вполголоса, последний вопрос.
     - Зачем?
     Теперь настала моя очередь замереть в раздумьи.
     В самом деле, зачем я это сделал?
     Как только могло прийти в мою голову желание этой ужасной, душераздирающей встречи?
     Что следовало бы мне сейчас сделать для этого человека, незнакомца, этого старого, потрясенного, напуганного ребенка? Зачем я обнадежил его лишь для того, чтобы послать его обратно в землю, в могилу, к беспробудным снам?
     Приходила ли мне в голову мысль о последствиях? Нет. Голый порыв вырвал меня из дома и забросил на это поле мертвецов как камень на поляну. Зачем? Зачем?
     Мой отец, этот старик, стоял теперь, дрожа, в снегу, и ждал моего безжалостного ответа.
     Снова став ребенком, я не мог выдавить из себя ни слова. Часть меня знала ту правду, которую я не мог сказать. Неразговорчивый с ним при жизни, я стал еще более нем рядом с этой проснувшейся смертью.
     Правда металась в моей голове, кричала каждой частицей моей души и тела, но не могла прорваться к языку и сорваться с него. Мои крики застыли внутри меня.
     Время шло. Этот час скоро пройдет. Я теряю возможность сказать то, что должно быть сказано, что следовало сказать тогда, когда он был теплый и ходил по земле много лет назад.
     Где-то на другом конце страны колокола пробили половину первого этого рождественского утра. Снег падал хлопьями на мое лицо вместе со временем и холодом, холодом и временем.
     "Зачем?" - спрашивали глаза моего отца, - "зачем ты привел меня сюда? "
     - Я... - и тут я остановился.
     Потому что его рука сжала мою. Его лицо нашло свою собственную причину.
     Это был и его шанс, е_г_о последний час, чтобы сказать то, что он хотел сказать мне, когда мне было двадцать или четырнадцать, или двадцать шесть. Неважно, если я онемел. Здесь, среди падающего снега, он мог найти покой и уйти своим путем.
     Его рот приоткрылся. Ему было трудно, мучительно трудно произнести старые слова. Лишь дух его внутри истлевшей плоти мог агонизировать и задыхаться. Он прошептал три слова, которые тут же унес ветер.
     - Что? - выдавил я.
     Он крепко ухватился за меня и попытался удержать свои глаза открытыми. ему хотелось спать, но сначала его рот открылся и прошептал снова и снова:
     - ...я... лю... яяяя!
     Он замолк, задрожал, напрягся и попытался крикнуть снова:
     - ...я... блю... тебя!
     - Отец! - крикнул я. - Дай мне сказать это _з_а_ т_е_б_я!
     Он замер и стал ждать.
     - Ты пытался сказать "я... люблю... тебя?"
     - Д-а-а-а! - крикнул он. И, наконец, у него очень ясно вырвалось: - Да! Да!
     - Папа, - сказал я, обезумев от счастья, боли и утраты. - Папа, милый, я люблю _т_е_б_я.
     Мы обнялись. И стояли.
     Я плакал.
     И увидел, как из какого-то невозможного колодца внутри его ужасной плоти выдавилось несколько слезинок, и, задрожав, заблестели на его веках.
     Так был задан последний вопрос и получен последний ответ.
     Зачем ты привел меня сюда?
     Зачем это желание, этот дар, эта снежная ночь?
     Потому что нам надо было сказать, прежде чем двери будут захлопнуты и навсегда закрыты на замок, то, что мы никак не могли сказать за всю жизнь.
     И теперь это было сказано, и мы стояли, держась друг за друга, в этой глуши, отец и сын, сын и отец, части одного целого, внезапно перемешанные радостью.
     Слеза замерзли на моих щеках.
     Мы долго стояли на холодном ветру, заметаемые снегом, пока не услышали, как пробило двенадцать сорок пять, а мы все стояли в снежной ночи, не сказав больше ни слова - не нужно было больше ничего говорить - пока, в конце концов, наш час не кончился.
     И над все белым миром пробившие в это рождественское утро колокола прозвучали в час как сигнал о том, что дар кончился и ускользнул из наших онемевших рук.
     Отец обнял меня.
     Замер одинокий удар колокола.
     Я почувствовал, что отец шагнул назад, на этот раз легко.
     Его пальцы коснулись моей щеки.
     Я услышал, как он ушел.
     Звук его шагов замер вместе с криком внутри меня.
     Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он идет, уже метрах в ста от меня. Он повернулся и махнул рукой.
     Завеса снега скрыла его.
     Как смело, подумал я, идешь ты сейчас туда, старина, и без колебаний.
     Я зашагал в город.

     Я выпил с Чарли, сидя у огня. Он посмотрел на мое лицо и поднял молчаливый тост за то, что прочел на нем.
     Наверху меня ждала постель, похожая на большой белый сугроб.
     Снег за моим окном шел на тысячу миль к северу, пять тысяч к западу, две тысячи к востоку, сотню миль к югу. Он падал везде и на все. Падал и на две цепочки следов за городом: одна вела в город, другая терялась среди могил.
     Я лежал в снежной постели. Я вспомнил лицо отца в тот момент, когда он помахал мне, повернулся и ушел.
     Это было лицо самого молодого и счастливого человека из всех, что я видел.
     Тут я уснул и перестал плакать.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (7)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...

Ничего нет страшнее духовного банкротства. Человек может быть гол, нищ,
но если у него есть хоть какая-нибудь задрипанная идея, цель, надежда, мираж
- все, начиная от намерения собрать лучший альбом марок и кончая грезами о
бессмертии, - он еще человек и его существование имеет смысл. А вот так...
Когда совсем пусто, совсем темно.

Она: За то, чтобы сбывались все мечты.
Он: А я предлагаю тост за мечты, которые никогда не сбываются. Мечтают
все, а сбывается у некоторых. Самые прекрасные мечты всегда несбыточны.

Он чувствовал себя там, как дома, а дома он чувствовал себя скверно.

Он поминал чужих матерей чаще, чем их поминали сами чужие.

Из него не получится даже пьяницы.

Я хозяин своей жизни: хочу умру, хочу - нет.

Стройна как знак вопроса.

Пустота в желудке хуже, чем душевная пустота.

В последнем припадке молодости... припадок гордости.

Он был горд и из боязни, что с ним не поздороваются, не здоровался сам.
Вид у него был неприятный, казалось, подойдет и попросит взаймы
десятку.

Обладатель этих прелестей (ее муж) стоял рядом.

Действие в 1997 г. Ученый (кретин). В его руках жизнь планеты. Может
взорвать атмосферу. Отсюда - абсурд: вся философия, культура и т.д. зависит
от состояния (а оно ненормальное, испорченное алкоголем и совершенными в это
время наркотиками) одного человека.

Она хотела, чтобы ее будущий муж пронес ее по жизни на руках.

Красивая женщина, выбрав некрасивого человека, сознает, что она делает
ему снисхождение, и всю жизнь напоминает ему об этом.

Спасибо за то, что вы меня слушали. У меня ведь собеседников нет, у
меня все приятели собутыльники.

Не знаю, цинично это или нет, но своего отца, которого я не помню (он
умер), я не уважаю, не берегу, как это обычно говорят, связанную с ним
память, потому что я не видел его, не знаю его.

Счастливый человек всегда в чем-нибудь виноват. Перед многими людьми он
виноват уже в том, что он счастлив...

Вампилов Александр Валентинович
«Из записных книжек»