Вышивание

     В сумеречном вечернем воздухе на террасе часто-часто сверкали иголки, и казалось, это кружится рой серебристых мошек. Губы трех женщин беззвучно шевелились. Их тела откидывались назад, потом едва заметно наклонялись вперед, так что качалки мерно покачивались, тихо скрипя. Все три смотрели на свои руки так пристально, словно вдруг увидели там собственное, тревожно бьющееся сердце.
     — Который час?
     — Без десяти пять.
     — Надо уже идти лущить горох для обеда.
     — Но... — возразила одна из них.
     — Верно, я совсем забыла. Надо же...
     Первая женщина остановилась на полуслове, опустила на колени руки с вышиванием и посмотрела через открытую дверь, через дышащую безмолвным уютом комнату в притихшую кухню. Там, на столе, ожидая, когда ее пальцы выпустят чистенькие горошины на волю, лежала кучка изящных упругих стручков. И ей казалось, что она в жизни не видела более яркого воплощения домовитости.
     — Иди лущи, если тебе от этого будет легче на душе, — сказала вторая женщина.
     — Нет, — ответила первая, — не хочу. Никакого желания.
     Третья женщина вздохнула. Она вышивала розу, зеленый лист, ромашку и луг. Иголка то появлялась, то скова исчезала.
     Вторая женщина делала самый изысканный, тонкий узор, ловко протыкала материю, безошибочно ловила иглу и посылала обратно, заставляя ее молниеносно порхать вверх-вниз, вверх-вниз. Зоркие черные глаза чутко следили за каждым стежком. Цветок, мужчина, дорога, солнце, дом — целая картина рождалась под ее руками, чудесный миниатюрный ландшафт, подлинный шедевр.
     — Иногда думается, в руках все спасение, — сказала она, и остальные кивнули, так что кресла вновь закачались.
     — А может быть, — заговорила первая женщина, — душа человека обитает в его руках? Ведь все, что мы делаем с миром, мы делаем руками. Порой мне кажется, что наши: руки не делают и половины того, что следовало бы, а головы и вовсе не работают.
     Они с новым вниманием посмотрели на то, чем были; заняты руки.
     — Да, — согласилась третья женщина, — когда вспоминаешь свою жизнь, то видишь в первую очередь руки и то, что они сделали, а потом уже лица.
     Они посчитали в уме, сколько крышек поднято, сколько; дверей отворено и затворено, сколько цветов собрано, сколько обедов приготовлено торопливыми или медлительными — в соответствии с характером и привычкой — руками. Оглядываясь на прошлое, они видели словно воплощенную мечту чародея: вихрь рук, распахивающиеся двери, поворачивающиеся краны, летающие веники, ожившие розги. И единственным звуком был шелест порхающих розовых рук, все остальное было как немой сон.
     — Не будет обеда, который надо приготовить, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, — сказала третья женщина.
     — Не будет окон, которые надо открывать и закрывать.
     — Не будет угля, который надо бросать в печь в подвале, как настанет зима.
     — Не будет газет, из которых можно вырезать рецепты.
     Внезапно все три расплакались. Слезы мягко катились вниз по щекам и падали на материю, по которой бегали их пальцы.
     — От слез все равно не легче, — заговорила наконец первая женщина и поднесла большой палец сначала к одному глазу, потом к другому. Она поглядела на палец — мокрый.
     — Что же я натворила! — укоризненно воскликнула вторая женщина.
     Ее подруги оторвались от работы. Вторая женщина показала свое вышивание. Весь ландшафт закончен, все безупречно: вышитое желтое солнце светит на вышитый зеленый луг, вышитая коричневая дорожка подходит, извиваясь, к вышитому розовому дому — и только с лицом мужчины, стоящего на дороге, что-то было не так.
     — Придется, чтобы исправить, выпарывать чуть ли не весь узор, — сказала вторая женщина.
     — Какая досада. — Они пристально смотрели на чудесную картину с изъяном.
     Вторая женщина принялась ловко выпарывать нитку крохотными блестящими ножницами. Стежок за стежком, стежок за стежком. Она дергала и рвала, словно сердилась. Лицо мужчины пропало. Она продолжала дергать.
     — Что ты делаешь? — спросили подруги.
     Они наклонились, чтобы посмотреть.
     Мужчина исчез совершенно. Она убрала его.
     Они молча продолжали вышивать.
     — Который час? — спросила одна.
     — Без пяти пять.
     — А это назначено на пять часов ровно?
     — Да.
     — И они не знают точно, что получится, какие будут последствия?
     — Не знают.
     — Почему мы их не остановили вовремя, когда еще не зашло так далеко?
     — Она вдвое мощней предыдущей. Нет, в десять раз, если не в тысячу.
     — Она не такая, как самая первая или та дюжина, что появилась потом. Она совсем другая. Никто не знает, что она может натворить.
     Они ждали, сидя на террасе, где царил аромат роз и свежескошенной травы.
     — А теперь который час?
     — Без одной минуты пять.
     Иголки рассыпали серебристые огоньки, метались в сгущающихся сумерках, словно стайка металлических рыбок.
     Далеко-далеко послышался комариный писк. Потом словно барабанная дробь. Женщины наклонили головы, прислушиваясь.
     — Мы ничего не услышим?
     — Говорят, нет.
     — Может быть, мы просто дуры. Может быть, мы и после пяти будем продолжать по-старому лущить горох, отворять двери, мешать суп, мыть посуду, готовить завтрак, чистить апельсины...
     — Вот посмеемся после, что так испугались какого-то дурацкого опыта!
     Они неуверенно улыбнулись друг другу.
     — Пять часов.
     В тишине, которую вызвали эти слова, они постепенно возобновили работу. Пальцы беспокойно летали. Лица смотрели вниз. Женщины лихорадочно вышивали. Вышивали сирень и траву, деревья и дома и реки. Они ничего не говорили, но на террасе отчетливо было слышно их дыхание.
     Прошло тридцать секунд.
     Вторая женщина глубоко вздохнула и стала работать медленнее.
     — Пожалуй, стоит все-таки налущить гороха к обеду, — сказала она. — Я...
     Но она не успела даже поднять головы. Уголком глаза она увидела, как весь мир вспыхнул, озарившись ярким огнем. И она не стала поднимать головы, ибо знала, что это. Она не глядела, и подруги ее тоже не глядели, и пальцы их до самого конца порхали в воздухе; женщины не хотели видеть, что происходит с полями, с городом, с домом, даже с террасой. Они смотрели только на узор в дрожащих руках.
     Вторая женщина увидела, как исчез вышитый цветок. Она попыталась вернуть его на место, но он исчез бесповоротно, за ним исчезла дорога, травинки. Она увидела, как пламя, точно в замедленном фильме, коснулось вышитого дома и поглотило крышу, опалило один за другим вышитые листья на вышитом зеленом деревце, затем раздергало по ниточкам само солнце. Оттуда огонь перекинулся на кончик иголки, которая все еще продолжала сверкать в движении, с иголки пополз по пальцам, по рукам, лизнул тело и принялся распарывать ткань ее плоти столь тщательно и кропотливо, что женщина видела его во всем его дьявольском великолепии, пока он выпарывал узоры. Но она так и не узнала, что он сделал с остальными женщинами, с мебелью на террасе, с вязом во дворе. Ибо в этот самый миг огонь дергал розовые нити ее ланит, рвал нежную белую ткань и наконец добрался до ее сердца — вышитой пламенем нежной красной розы; и он сжег свежие лепестки, один тончайший вышитый лепесток за другим...

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (3)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Когда же Читатель, словно после феерической вакханалии,
вновь наконец, очнулся и, вспомнив прежнюю жизнь, вернулся к
привычным книгам, он почувствовал, что у греков и римлян теперь
уже вкус иной - пресноватый, поднадоевший, какой-то чужой.
Тогда попробовал он читать современные книги. Но они ему не
понравились; в них, как ему показалось, все сводилось к вещам
незначительным, мелким, и само повествование велось словно бы
не всерьез.
И Читателя больше не покидало чувство голода по новым,
великим очарованиям и потрясениям. Кто ищет, тот находит. И
следущее, что он нашел, была книга норвежского писателя по
имени Гамсун. Странная книга странного писателя. Казалось, что
Гамсун постоянно - а он был еще жив - в одиночку скитается по
свету, видя бурное существование без руля и ветрил, без Бога в
душе, полубаловень, полустрадалец, в вечных поисках чувства,
которое он порою словно бы обретает лишь на мгновение как
гармонию сердца с окружающим миром.
Однажды под вечер, начитавшись до ломоты и рези в глазах -
он был уже немолодым человеком, - Читатель погрузился в
раздумья. Над одним из высоченных книжных стеллажей красовался
давно туда водруженный золотыми буквами греческий девиз,
который гласил: "Познай самого себя". Теперь он приковал
внимание Читателя. Ибо Читатель себя не знал, давно уже ничего
не знал о себе. По едва заметным следам воспоминаний он
мысленно вернулся в прошлое и старательно начал отыскивать в
нем то время, когда его восхитила лира Горация и осчастливили
гимны Пиндара...

Герман Гёссе (Hermann Hesse)
«Книжный человек»