Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.bradbury.org.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Руслан Назаров. Желаем Вам приятного чтения!

     В то утро, когда разразился этот большой пожар, никто из домашних не смог потушить его. Вся в огне ока­залась Марианна, мамина племянница, оставленная на житье у нас на время, пока ее родители были в Европе. Так что никому не удалось разбить маленькое окошко в красном ящике в углу, повернуть задвижку, чтобы вытащить шланг и вызвать пожарных в касках. Горя ярким пламенем, словно воспламенившийся целлофан, Марианна спустилась к завт­раку, с громким рыданием или стоном плюхнулась за стол и едва ли проглотила хотя бы крошку.
     В комнате стало слишком жарко, и отец с матерью вышли из-за стола.
     — Доброе утро, Марианна.
     — Что? — недоуменно посмотрела на всех присутство­вавших Марианна и пробормотала: — О, доброе утро.
     — Хорошо ли ты спала сегодня, Марианна?
     Но им было известно, что она не спала совсем. Мама передала стакан воды Марианне, чтобы она выпила, но все боялись, что вода испарится в ее руке. Со своего председа­тельского места за столом бабушка вглядывалась в воспа­ленные глаза Марианны.
     — Ты больна, но это не инфекция, — сказала она. — Ни в какой микроскоп никто не обнаружит никаких микробов у тебя.
     — Что? — отозвалась Марианна.
     — Любовь — крестная мать глупости, — беспристрастно заявил отец.
     — Она еще придет в себя, — сказала мама. — Девушки, когда они влюблены, только кажутся глупыми, потому что они ничего в это время не слышат.
     — Нарушаются окружные каналы в среднем ухе, — ска­зал отец. — От этого многие девушки падают в объятия парней. Уж я-то знаю. Меня однажды чуть не до смерти придавила одна такая падающая женщина, и позвольте мне сказать...
     — Помолчи, — нахмурилась мама, глядя на Марианну.
     — Да она не слышит, о чем мы тут говорим, она сейчас в столбняке.
     — Сегодня утром он заедет за ней и заберет с собой, — прошептала мать отцу, будто Марианны и не было вовсе в комнате. — Они собираются покататься на его развалюхе.
     Отец вытер салфеткой рот.
     — А наша дочь была такой же, мама? — поинтересовался он. — Она вышла замуж и уехала так давно, что я все забыл уже. Но насколько помню, она не была такой дурой. Никогда не узнаешь, как это девчонка в какой-то миг стано­вится вдруг рысью. На этом мужчина и попадается. Он говорит себе: "О, какая прелестная глупышка, она любит меня, женюсь-ка я на ней". И он женится на ней, но однажды утром просыпается и — куда девалась ее мечтательность, а умишко вернулось к ней, голенькое, и уже развесило свое нижнее белье по всему дому. Мужчина то и дело попадает в их тенета. Он начинает чувствовать себя будто на неболь­шом, пустынном острове, один в своей небольшой комнате, в центре Вселенной, где медовые соты неожиданно превра­тились в медвежью западню, где вместо бывшей бабочки поселилась оса. У него мгновенно появляется хобби — кол­лекционирование марок, встречи с друзьями или...
     — Ты все говоришь и говоришь, — закричала на него мать. — Марианна, расскажи нам об этом молодом чело­веке. Как его зовут, например? Это был Исак Ван Пелт?
     — Что? О... да, Исак.
     Марианна всю ночь ворочалась с боку на бок в своей постели, то хватаясь за томик стихов и прочитывая безум­ные строки, то лежа пластом на спине, то переворачиваясь на живот и любуясь дремлющим в лунном свете ланд­шафтом. Всю ночь аромат жасмина наполнял комнату, и необычная для ранней весны жара (термометр показывал пятьдесят пять градусов по Фаренгейту) не давала ей уснуть. Если бы кто-нибудь заглянул к ней сквозь замочную сква­жину, то решил бы, что она похожа на умирающего мо­тылька.
     В то утро перед зеркалом она кое-как пригладила волосы и спустилась к завтраку, не забыв, как ни странно, надеть на себя платье.
     Бабушка в течение всего завтрака тихо посмеивалась про себя. В конце концов она сказала:
     — Дитя мое, ты должна поесть, слышишь?
     Марианна побаловалась с тостом и отложила в сторону половину его. Именно в это время на улице раздался длин­ный гудок клаксона. Это был Исак! На его развалюхе!
     — Ура! — закричала Марианна и быстро устремилась наверх.
     Юного Исака Ван Пелта ввели в дом и представили всем присутствовавшим.
     Когда Марианна наконец уехала, отец сел и вытер лоб.
     — Не знаю... Но по мне, это уж чересчур.
     — Так ты же первый предложил ей начать выезжать, — сказала мать.
     — И очень сожалею, что предложил это, — ответил он. — Но она гостит у нас уже шесть месяцев и еще шесть месяцев пробудет у нас. Я думал, что если ей встретится приличный молодой человек...
     — Они поженятся, — тихо прошелестел голос бабушки, — и Марианна тут же съедет от нас — так что ли?
     — Ну... — сказал отец.
     — Ну, — сказала бабушка.
     — Но ведь теперь стало хуже, чем было прежде, — сказал отец. — Она порхает вокруг, распевая без конца с закры­тыми глазами, проигрывая эти адские любовные пластинки и разговаривая сама с собой. Кому по силам выдержать такое! К тому же она без конца смеется. Мало ли восемна­дцатилетних девиц попадались в дурацкие сети?
     — Он мне кажется вполне приличным молодым челове­ком, — сказала мать.
     — Да, нам остается только постоянно молить Бога об этом, — сказал отец, выпивая небольшой бокал вина. — За ранние браки!
     На следующее утро, первой заслышав гудок рожка авто­мобиля, Марианна, подобно метеору, выскочила из дома. У молодого человека не осталось времени даже на то, чтобы дойти до двери дома. Только бабушка из окна гостиной видела, как они вместе укатили вдаль.
     — Она чуть не сбила меня с ног, — пожаловался отец, приглаживая усы. — А этот что? Болван неотесанный? Ладно.
     В тот же день, вернувшись домой, Марианна прямо про­следовала к своим граммофонным пластинкам. Шипение патефонной иглы наполнило дом. Она поставила "Древнюю черную магию" двадцать один раз и, плавая по комнате с закрытыми глазами, подпевала: "Ля-ля-ля".
     — Я боюсь войти в свою собственную гостиную, — за­явил отец. — Я ушел с работы ради того, чтобы наслаж­даться сигарами и жизнью, а вовсе не для того, чтобы в моей гостиной, под моей люстрой, вокруг меня жужжала эта вертихвостка-родственница.
     — Тише, — сказала мать.
     — В моей жизни наступил кризис, — заявил отец. — В конце концов, она всего лишь гостья...
     — Ты знаешь ведь, как чувствуют себя гостящие девицы. Уехав из дома, они считают, что оказались в Париже, во Франции. Она покинет нас в октябре. И это не так уж плохо.
     — А ну, посмотрим, — медленно принялся считать отец. — Как раз к тому времени, примерно через сто тридцать дней, меня похоронят на кладбище Грин Лоун. — Он встал, бро­сил свою газету на пол. — Ей-Богу, я сейчас же поговорю с ней.
     Он подошел и встал в дверях в гостиную, вперив взгляд в вальсирующую Марианну. "Ля", — подпевала она звуча­щей мелодии.
     Откашлявшись, он вошел в комнату.
     — Марианна, — сказал он.
     — "Эта древняя черная магия..." — напевала Мариан­на. — Да?
     Он смотрел, как извиваются в воздухе ее руки. Танцуя, она вдруг бросила на него горящий взгляд.
     — Мне надо поговорить с тобой. Он подтянул галстук на шее.
     — Да-ди-дум-дум-да-ди-дум-дум-дум, — напевала она.
     — Ты слышишь меня? — вскричал он.
     — Он такой симпатичный, — сказала она.
     — Вероятно.
     — Знаете, он кланяется и открывает передо мной двери, как настоящий дворецкий, и играет на трубе, как Гарри Джеймс, и сегодня утром он принес мне маргаритки.
     — Не сомневаюсь.
     — У него такие голубые глаза! — и она возвела очи к потолку.
     Ничего достойного внимания он не смог узреть на по­толке.
     Продолжая танцевать, она не спускала глаз с потолка, он подошел, встал рядом с ней и тоже стал глядеть на потолок, но на нем не было ни пятен от дождя, ни трещины, и он вздохнул:
     — Марианна.
     — И мы ели омаров в кафе на реке.
     — Омаров... Понятно, но все-таки нам не хотелось бы, чтобы ты ослабла, свалилась. Завтра, хотя бы на один день, ты останешься дома и поможешь своей тете Мэт вырезать салфетки...
     — Да, сэр.
     И, распустив крылышки, она закружилась по комнате.
     — Ты слышала, что я тебе сказал? — спросил он.
     — Да, — прошептала она. — Да. — Глаза у нее были за­крыты. — О да, да, да. — Юбка взметнулась вокруг ее ног. — Дядя... — сказала она, склонив голову, покачиваясь.
     — Так ты поможешь своей тете с салфетками? — вскри­чал он.
     — Ее салфетками... — пробормотала она.

     — Ну вот! — сказал он, усаживаясь на кухне с газетой в руках. — Вот я и поговорил с нею!
     Но на следующее утро он, едва поднявшись с постели, услышал рык глушителя гоночного автомобиля и шаги сбе­гавшей по лестнице Марианны; на несколько секунд она задержалась в столовой, чтобы перехватить что-то вместо завтрака, затем остановилась перед зеркалом в ванной только для того, чтобы убедиться, что не бледна, и тут же внизу хлопнула входная дверь, послышался грохот удаляющейся машины и голоса громко распевающей парочки.
     Отец схватился обеими руками за голову.
     — Салфетки!.. — простонал он.
     — Что? — спросила мать.
     — Сальери, — сказал отец. — Сегодня утром мы посе­тим Сальери.
     — Но Сальери открываются лишь после десяти.
     — Я подожду, — решительно заявил отец, закрыв глаза.
     В течение той ночи и еще семи безумных ночей качели у веранды, мерно поскрипывая, напевали: "назад-вперед, назад-вперед". Отец, притаившийся в гостиной, явно ис­пытывал необыкновенное облегчение, когда потягивал свою десятицентовую сигару и черри, хотя свет от сигары осве­щал скорее трагическую маску, нежели лицо. Скрипнули качели. Он замер в ожидании следующего раза. До него доносились мягкие, как крылья бабочки, звуки, легкий смех и что-то очень нежное для маленьких девичьих ушек.
     — Моя веранда, — шептал отец. — Мои качели, — жа­лобно обращался он к своей сигаре, глядя на нее. — Мой дом. — И он снова прислушивался в ожидании того, что опять раздастся скрип. — О Боже! — заключал он.
     Он направился к своему рабочему столу и появился на веранде с масленкой в руках.
     — Нет-нет, не вставайте. Не беспокойтесь. Я смажу вот здесь и тут.
     И он смазал машинным маслом соединения в качелях. Было темно, и он не мог разглядеть Марианну, он ощущал только ее аромат. От запаха ее духов он чуть не свалился в розовый куст. Не видел он и ее дружка.
     — Спокойной ночи, — пожелал он.
     Он вернулся в дом, сел и уже больше не слышал скрипа качелей. Теперь до его слуха доносилось лишь легкое, как порхание мотылька, биение сердца Марианны.

     — Он, должно быть, очень славный, — предположила, стоя в проеме кухонной двери, мама, вытиравшая обеден­ную посуду.
     — Надеюсь, — буркнул отец. — Только благодаря этому я позволяю им каждую ночь качаться у нас на качелях!
     — Уже столько дней они вместе, — заметила мама. — Если бы у этого молодого человека не было серьезных намерений, юная девушка не встречалась бы с ним так часто.
     — Может, он сегодня вечером сделает ей предложение! — радостно предположил отец.
     — Едва ли так скоро. Да и она еще слишком молода.
     — Однако, — раздумывал он вслух, — все может случить­ся... Нет, это должно, черт его подери, случиться!
     Бабушка хихикнула, тихо сидя в своем кресле в углу комнаты. По звучанию это похоже было на то, как если бы кто-то перевернул страницу в очень древней книге.
     — Что тут смешного? — спросил отец.
     — Подожди и увидишь, — ответила бабушка. — Завтра. Отец уставился на нее, но она не произнесла больше ни слова.

     — Так, так, — сказал за завтраком отец, внимательно, отечески разглядывая яйца. — Да, черт возьми, вчера вечером на веранде шепоту было еще больше. Как его зовут? Исак? Ну что ж, если я хоть немного смыслю в людях, по-моему, он вчера вечером сделал Марианне предложение — я даже уверен в этом!
     — Это было бы прекрасно, — вздохнула мама. — Свадьба весной! Но так скоропалительно...
     — Однако, — напыщенно заявил отец, — Марианна из тех девушек, которые выходят замуж молодыми и быстро. Не станем же мы мешать ей, а?
     — На этот раз ты, пожалуй, прав, — согласилась мать. — Свадьба будет на славу. Будут весенние цветы, а Марианна в свадебном наряде, который я присмотрела у Хейдекеров на прошлой неделе, будет прекрасна.
     И они в нетерпении стали глядеть на лестницу, ожидая появления Марианны.
     — Простите, — проскрипела со своего места бабушка, разглядывая лежавший перед нею тост, — но я на вашем месте не торопилась бы таким образом избавиться от Мари­анны.
     — Это почему же?
     — Потому.
     — Почему — потому?
     — Я не люблю разрушать ваши планы, — прошелестела, посмеиваясь и покачивая своей крошечной головкой, ба­бушка. — Пока вы, драгоценные мои, беспокоились о том, как бы выдать Марианну замуж, я следила за ней. Вот уже семь дней я наблюдала, как ежедневно этот молодой человек подъезжал на своей машине и гудел в клаксон. Он скорее всего артист, или артист, умеющий мгновенно менять свою внешность, или что-то в этом роде.
     — Что? — воскликнул отец.
     — Вот именно, — сказала бабушка. — Потому что сна­чала он был юным блондином, а на следующий день — высоким брюнетом, во вторник это был парень с кашта­новыми усами, а в среду — рыжий красавчик, в пятницу он стал ниже ростом и вместо "форда" остановился под окном в "шевролете".
     Мать и отец сидели какое-то время, будто кто-то ударил их молотком по левому уху. В конце концов отец, весь вспыхнув, закричал:
     — Ты соображаешь, что говоришь? Ты говоришь, что все эти парни и ты...
     — Ты всегда прятался, — обрезала его бабушка. — Чтобы никому не помешать. Стоило тебе выйти в открытую, и ты увидел бы то же, что видела я. Я помалкивала. Она остынет. Это ее время, время жить. У каждой женщины наступает такая пора. Это тяжело, но пережить можно. Каждый новый мужчина ежедневно творит чудеса в девичьей душе.
     — Ты, ты, ты, ты! — и отец едва не задохнулся, с вы­пученными глазами, хватаясь за горло, которому узок стал воротничок. Он в изнеможении откинулся на спинку стула. Мать сидела оглушенная.
     — Доброе утро всем!
     Марианна сбежала по ступенькам вниз. Отец воззрился на нее.
     — Это все ты, ты, ты! — продолжал он обвинять во всем бабушку.
     "Сейчас я с криками выбегу на улицу, — думал отец, — и разобью стекло на сигнале пожарной тревоги, и нажму на кнопку, и вызову пожарные машины с брандспойтами. А может, разразится поздняя снежная буря, и я выставлю на улицу, на мороз Марианну..."
     Он не предпринял ничего. Поскольку в комнате для такого времени года было слишком жарко, все вышли на прохладную веранду, а Марианна, уставившись на стакан с апельсиновым соком, осталась одна за столом.