Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.bradbury.org.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Руслан Назаров. Желаем Вам приятного чтения!

     Высоко-высоко, выше гор, ниже звезд, над рекой, над прудом, над дорогой летела Сеси. Невидимая, как юные весенние ветры, свежая, как дыхание клевера на су­меречных лугах... Она парила в горлинках, мягких, как белый горностай, отдыхала в деревьях и жила в цветах, улетая с лепестками от самого легкого дуновения. Она сидела в прохладной, лимонно-зеленой, как мята, лягушке рядом с блестящей лужей. Она бежала в косматом псе и громко лаяла, чтобы услышать, как между амбарами вдалеке мечется эхо. Она жила в нежной апрельской травке, в чистой, как слеза, влаге, которая испарялась из пахнущей мускусом почвы.
     "Весна... — думала Сеси. — Сегодня ночью я побываю во всем, что живет на свете".
     Она вселялась в франтоватых кузнечиков на пятнистом гудроне шоссе, купалась в капле росы на железной ограде. В этот неповторимый вечер ей исполнилось ровно семнадцать лет, и душа ее, поминутно преображаясь, летела, незримая, на ветрах Иллинойса.
     — Хочу влюбиться, — произнесла она. Она еще за ужином сказала то же самое. Родители пере­глянулись и приняли чопорный вид.
     — Терпение, — посоветовали они. — Не забудь, ты не как все. Наша Семья вся особенная, необычная. Нам нельзя общаться с обыкновенными людьми, тем более вступать в брак. Не то мы лишимся своей магической силы. Ну скажи, разве ты захочешь утратить дар волшебных путешествий? То-то... Так что будь осторожна. Будь осторожна!
     Но в своей спальне наверху Сеси чуть-чуть надушила шею и легла, трепещущая, взволнованная, на кровать с пологом, а над полями Иллинойса всплыла молочная луна, превращая реки в сметану, дороги — в платину.
     — Да, — вздохнула она, — я из необычной Семьи. День мы спим, ночь летаем по ветру, как черные бумажные змеи. Захотим — можем всю зиму проспать в кротах, в теплой земле. Я могу жить в чем угодно — в камушке, в крокусе, в богомоле. Могу оставить здесь свою невзрачную оболочку из плоти и послать душу далеко-далеко в полет, на поиски приключений. Лечу!
     И ветер понес ее над полями, над лугами.
     И коттеджи внизу лучились ласковым весенним светом, и тускло рдели окна ферм.
     "Если я такое странное и невзрачное создание, что сама не могу надеяться на любовь, влюблюсь через кого-нибудь другого", — подумала она.
     Возле фермы, в весеннем сумраке, темноволосая девушка лет девятнадцати, не больше, доставала воду из глубокого каменного колодца. Она пила.
     Зеленым листком Сеси упала в колодец. Легла на нежный мох и посмотрела вверх, сквозь темную прохладу. Миг — и она в невидимой суетливой амебе, миг — и она в капле воды! И уже чувствует, как холодная кружка несет ее к горячим губам девушки. В ночном воздухе мягко отдались глотки.
     Сеси поглядела вокруг глазами этой девушки.
     Проникла в темноволосую голову и ее блестящими гла­зами посмотрела на руки, которые тянули шершавую веревку. Розовыми раковинами ее ушей вслушалась в окружающий девушку мир. Ее тонкими ноздрями уловила запах незна­комой среды. Ощутила, как ровно, как сильно бьется юное сердце. Ощутила, как вздрагивает в песне чужая гортань.
     "Знает ли она, что я здесь?" — подумала Сеси. Девушка ахнула и уставилась на черный луг.
     — Кто там? Никакого ответа.
     — Это всего-навсего ветер, — прошептала Сеси.
     — Всего-навсего ветер. — Девушка тихо рассмеялась, но ей было жутко.
     Какое чудесное тело было у этой девушки! Нежная плоть облекала, скрывая, остов из лучшей, тончайшей кости. Мозг был словно цветущая во мраке светлая чайная роза, рот благоухал, как легкое вино. Под упругими губами — белые-белые зубы, брови красиво изогнуты, волосы ласково, мягко гладят молочно-белую шею. Поры были маленькие, плотно закрытые. Нос задорно смотрел вверх, на луну, щеки пыла­ли, будто два маленьких очага. Чутко пружиня, тело переходило от одного движения к другому и все время как будто что-то напевало про себя. Быть в этом теле, в этой голове — все равно что греться в пламени камина, поселиться в мур­лыканье спящей кошки, плескаться в теплой воде ручья, стре­мящегося через ночь к морю.
     "А мне здесь славно", — подумала Сеси.
     — Что? — спросила девушка, словно услышала голос.
     — Как тебя звать? — осторожно спросила Сеси.
     — Энн Лири, — Девушка встрепенулась. — Зачем я это вслух сказала?
     — Энн, Энн — прошептала Сеси. — Энн, ты влюбишься.
     Как бы в ответ на ее слова, с дороги донесся громкий топот копыт и хруст колес по щебню. Появилась повозка, на ней сидел рослый парень, его могучие ручищи крепко держали натянутые вожжи, и его улыбка осветила весь двор.
     — Энн!
     — Это ты, Том?
     — Кто же еще? — Он соскочил на землю и привязал вожжи к изгороди.
     — Я с тобой не разговариваю! — Энн отвернулась так резко, что ведро плеснуло водой.
     — Нет! — воскликнула Сеси.
     Энн опешила. Она взглянула на холмы и на первые весенние звезды. Она взглянула на мужчину, которого звали Томом. Сеси заставила ее уронить ведро.
     — Смотри, что ты натворил! Том подбежал к ней.
     — Смотри, это все из-за тебя!
     Смеясь, он вытер ее туфли носовым платком.
     — Отойди!
     Она ногой оттолкнула его руки, но он только продолжал смеяться, и, глядя на него из своего далекого далека, Сеси видела его голову — крупную, лоб — высокий, нос — орли­ный, глаза — блестящие, плечи — широкие и налитые силой руки, которые бережно гладили туфли платком. Глядя вниз из потаенного чердака красивой головки, Сеси потянула скрытую проволочку чревовещания, и милый ротик тотчас открылся:
     — Спасибо!
     — Вот как, ты умеешь быть вежливой?
     Запах сбруи от его рук, запах конюшни, пропитавший его одежду, коснулся чутких ноздрей, и тело Сеси, лежащее в постели далеко-далеко за темными полями и цветущими лугами, беспокойно зашевелилось, словно она что-то увидела во сне.
     — - Только не с тобой! — ответила Энн.
     — Т-с, говори ласково, — сказала Сеси, и пальцы Энн сами потянулись к голове Тома. Энн отдернула руку.
     — Я с ума сошла!
     — Верно. — Он кивнул, улыбаясь, слегка озадаченный. — Ты хотела потрогать меня?
     — Не знаю. Уходи, уходи! — Ее щеки пылали, словно розовые угли.
     — Почему ты не убегаешь? Я тебя не держу. — Том вы­прямился. — Ты передумала? Пойдешь сегодня со мной на танцы? Это очень важно. Я потом скажу почему.
     — Нет, — ответила Энн.
     — Да! — воскликнула Сеси. — Я еще никогда не танце­вала. Хочу танцевать. Я еще никогда не носила длинного шуршащего платья. Хочу платье. Хочу танцевать всю ночь. Я еще никогда не была в танцующей женщине, папа и мама ни разу мне не позволяли. Собаки, кошки, кузнечики, листья — я во всем на свете побывала в разное время, но никогда не была женщиной в весенний вечер, в такой вечер, как этот... О, прошу тебя, пойдем на танцы!
     Мысль ее напряглась, словно расправились пальцы в новой перчатке.
     — Хорошо, — сказала Энн Лири. — Я пойду с тобой на танцы, Том.
     — А теперь — в дом, живо! — воскликнула Сеси. — Тебе еще надо умыться, сказать родителям, достать платье, утюг в руки, за дело!
     — Мама, — сказала Энн, — я передумала.
     Повозка мчалась по дороге, комнаты фермы вдруг ожили, кипела вода для купания, плита раскаляла утюг для платья, мать металась из угла в угол, и рот ее ощетинился шпиль­ками.
     — Что это на тебя вдруг нашло, Энн? Тебе ведь не нравится Том!
     — Верно. — И Энн в разгар приготовлений вдруг застыла на месте.
     "Но ведь весна!" — подумала Сеси.
     — Сейчас весна, — сказала Энн.
     "И такой чудесный вечер для танцев", — подумала Сеси.
     — ...для танцев, — пробормотала Энн Лири.
     И вот она уже сидит в корыте, и пузырчатое мыло пенится на ее белых покатых плечах, лепит под мышками гнездышки, теплая грудь скользит в ладонях, и Сеси заставляет губы шевелиться. Она терла тут, мылила там, а теперь — встать! Вытереться полотенцем! Духи! Пудра!
     — Эй, ты? — Энн окликнула свое отражение в зеркале: белое и розовое, словно лилии и гвоздики. — Кто ты сего­дня вечером?
     — Семнадцатилетняя девушка. — Сеси выглянула из ее фиалковых глаз. — Ты меня не видишь. А ты знаешь, что я здесь?
     Энн Лири покачала головой:
     — Не иначе, в меня вселилась апрельская ведьма.
     — Горячо, горячо! — рассмеялась Сеси. — А теперь оде­ваться.
     Ах, как сладостно, когда красивая одежда облекает пышу­щее жизнью тело! И снаружи уже зовут...
     — Энн, Том здесь!
     — Скажите ему, пусть подождет. — Энн вдруг села. — Скажите, что я не пойду на танцы.
     — Что такое? — сказала мать, стоя на пороге.
     Сеси мигом заняла свое место. На какое-то роковое мгновение она отвлеклась, покинула тело Энн. Услышала далекий топот копыт, скрип колес на лунной дороге и вдруг подумала: "Полечу, найду Тома, проникну в его голову, посмотрю, что чувствует в такую ночь парень двадцати двух лет". И она пустилась в полет над вересковым лугом, но тотчас вернулась, будто птица в родную клетку, и замета­лась, забилась в голове Энн Лири.
     — Энн!
     — Пусть уходит!
     — Энн! — Сеси устроилась поудобнее и напрягла свои мысли.
     Но Энн закусила удила.
     — Нет-нет, я его ненавижу!
     Нельзя было ни на миг оставлять ее. Сеси подчинила себе руки девушки... сердце... голову исподволь, осторож­но: "Встань!" — подумала она.
     Энн встала.
     "Надень пальто!"
     Энн надела пальто.
     "Теперь иди!"
     "Нет!" — подумала Энн Лири.
     "Ступай!"
     — Энн, — заговорила мать, — не заставляй больше Тома ждать. Сейчас же иди, и никаких фокусов. Что это на тебя нашло?
     — Ничего, мама. Спокойной ночи. Мы вернемся поздно.
     Энн и Сеси вместе выбежали в весенний вечер.
     Комната, полная плавно танцующих голубей, которые мягко распускают оборки своих величавых, пышных перьев, комната, полная павлинов, полная радужных пятен и бли­ков. И посреди всего этого кружится, кружится, кружится в танце Энн Лири...
     — Какой сегодня чудесный вечер! — сказала Сеси.
     — Какой чудесный вечер! — произнесла Энн.
     — Ты какая-то странная, — сказал Том.
     Вихревая музыка окутала их мглой, закружила в струях песни; они плыли, качались, тонули и вновь всплывали за глотком воздуха, цепляясь друг за друга, словно утопающие, и опять кружились, кружились в вихре, в шепоте, вздохах, под звуки "Прекрасного Огайо".
     Сеси напевала. Губы Энн разомкнулись, и зазвучала мело­дия.
     — Да, я странная, — ответила Сеси.
     — Ты на себя не похожа, — сказал Том.
     — Сегодня да.
     — Ты не та Энн Лири, которую я знал.
     — Совсем, совсем не та, — прошептала Сеси за много-много миль оттуда.
     — Совсем не та, — послушно повторили губы Энн.
     — У меня какое-то нелепое чувство, — сказал Том.
     — Насчет чего?
     — Насчет тебя. — Он чуть отодвинулся и, кружа ее, при­стально, пытливо посмотрел на разрумянившееся лицо. — Твои глаза, — произнес он, — не возьму в толк.
     — Ты видишь меня? — спросила Сеси.
     — Ты вроде бы здесь, и вроде бы где-то далеко отсюда. — Том осторожно ее кружил, лицо у него было озабоченное.
     — Да.
     — Почему ты пошла со мной?
     — Я не хотела, — ответила Энн.
     — Так почему же?..
     — Что-то меня заставило.
     — Что?
     — Не знаю. — В голосе Энн зазвенели слезы.
     — Спокойно, тише... тише... — шепнула Сеси. — Вот так. Кружись, кружись.
     Они шуршали и шелестели, взлетали и опускались в темной комнате, и музыка вела и кружила их.
     — И все-таки ты пошла на танцы, — сказал Том.
     — Пошла, — ответила Сеси.
     — Хватит. — И он легко увлек ее в танце к двери, на волю, неприметно увел прочь от зала, от музыки и людей. Они забрались в повозку и сели рядом.
     — Энн, — сказал он и взял ее руки дрожащими руками, — Энн.
     Но он произносил ее имя так, словно это было вовсе и не ее имя. Он пристально смотрел на бледное лицо Энн, теперь ее глаза были открыты.
     — Энн, было время, я любил тебя, ты это знаешь, — сказал он.
     — Знаю.
     — Но ты всегда была так переменчива, а мне не хотелось страдать понапрасну.
     — Ничего страшного, мы еще так молоды, — ответила Энн.
     — Нет-нет, я хотела сказать: прости меня, — сказала Сеси.
     — За что простить? — Том отпустил ее руки и насто­рожился.
     Ночь была теплая, и отовсюду их обдавало трепетное дыхание земли, и зазеленевшие деревья тихо дышали шур­шащими, шелестящими листьями.
     — Не знаю, — ответила Энн.
     — Нет, знаю, — сказала Сеси. — Ты высокий, ты самый красивый парень на свете. Сегодня чудесный вечер, я на всю жизнь запомню, как я провела его с тобой.
     И она протянула холодную чужую руку за его сопро­тивляющейся рукой, взяла ее, стиснула, согрела.
     — Что с тобой сегодня? — сказал, недоумевая, Том. — То одно говоришь, то другое. Сама на себя не похожа. Я тебя по старой памяти решил на танцы позвать. Поначалу спро­сил просто так. А когда мы стояли с тобой у колодца, вдруг почувствовал — ты как-то переменилась, сильно перемени­лась. Стала другая. Появилось что-то новое... мягкость какая-то... — Он подыскивал слова. — Не знаю, не умею сказать. И смотрела не так. И голос не тот. И я знаю: я опять в тебя влюблен.
     "Не в нее, — сказала Сеси, — в меня!"
     — А я боюсь тебя любить, — продолжал он. — Ты опять станешь меня мучить.
     — Может быть, — ответила Энн.
     "Нет-нет, я всем сердцем буду тебя любить! — подумала Сеси. — Энн, скажи ему это, скажи за меня. Скажи, что ты его всем сердцем полюбишь".
     Энн ничего не сказала.
     Том тихо придвинулся к ней, ласково взял ее за подборо­док.
     — Я уезжаю. Нанялся на работу, сто миль отсюда. Ты будешь обо мне скучать?
     — Да, — сказали Энн и Сеси.
     — Так можно поцеловать тебя на прощание?
     — Да, — : сказала Сеси, прежде чем кто-либо другой успел ответить.
     Он прижался губами к чужому рту. Дрожа, он поцеловал чужие губы.
     Энн сидела будто белое изваяние.
     — Энн! — воскликнула Сеси. — Подними руки, обними его!
     Она сидела в лунном сиянии, будто деревянная кукла. Он снова поцеловал ее в губы.
     — Я люблю тебя, — шептала Сеси. — Я здесь, это меня ты увидел в ее глазах, меня, а я тебя люблю, хоть бы она тебя никогда не полюбила.
     Он отодвинулся и сидел рядом с Энн такой измученный, будто перед тем пробежал невесть сколько.
     — Не понимаю, что это делается?.. Только сейчас...
     — Да? — спросила Сеси.
     — Сейчас мне показалось... — Он протер руками глаза. — Неважно. Отвезти тебя домой?
     — Пожалуйста, — сказала Энн Лири.
     Он почмокал лошади, вяло дернул вожжи, и повозка тронулась. Шуршали колеса, шлепали ремни, катилась се­ребристая повозка, а кругом ранняя весенняя ночь, всего одиннадцать часов, — и мимо скользят мерцающие поля и луга, благоухающие клевером.
     И Сеси, глядя на поля, на луга, думала: "Все можно отдать, ничего не жалко, чтобы быть с ним вместе с этой ночи и навсегда". И она услышала издали голоса своих родителей: "Будь осторожна. Неужели ты хочешь потерять свою магическую силу? А ты ее потеряешь, если выйдешь замуж за простого смертного. Берегись. Ведь ты этого не хочешь?"
     "Да, хочу, — подумала Сеси. — Я даже этим готова по­ступиться хоть сейчас, если только я ему нужна. И не надо больше метаться по свету весенними вечерами, не надо все­ляться в птиц, собак, кошек, лис — мне нужно одно: быть с ним. Только с ним. Только с ним".
     Дорога под ними, шурша, бежала назад.
     — Том, — заговорила наконец Энн.
     — Да? — Он угрюмо смотрел на дорогу, на лошадь, на деревья, небо и звезды.
     — Если ты когда-нибудь, в будущем, попадешь в Грин-таун в Иллинойсе — это несколько миль отсюда, — можешь ты сделать мне одолжение?
     — Возможно.
     — Можешь ты там зайти к моей подруге? — Энн Лири сказала это запинаясь, неуверенно.
     — Зачем?
     — Это моя хорошая подруга... Я рассказывала ей про тебя. Я тебе дам адрес. Минутку.
     Повозка остановилась возле дома Энн, она достала из сумочки карандаш и бумагу и, положив листок на колено, стала писать при свете луны.
     — Вот. Разберешь?
     Он поглядел на листок и озадаченно кивнул.
     — "Сеси Элиот. Тополевая улица, 12, Грин-таун, Илли­нойс", — прочел он.
     — Зайдешь к ней как-нибудь? — спросила Энн.
     — Как-нибудь, — ответил он.
     — Обещаешь?
     — Какое отношение это имеет к нам? — сердито крикнул он. — На что мне бумажки, имена?
     Он скомкал листок и сунул бумажный шарик в карман.
     — Пожалуйста, обещай! — взмолилась Сеси.
     — ...обещай... — сказала Энн.
     — Ладно-ладно, только не приставай! — крикнул он.
     "Я устала, — подумала Сеси. — Не могу больше. Пора домой. Силы кончаются. У меня всего на несколько часов сил хватает, когда я ночью вот так странствую... Но на прощание..."
     — ...на прощание, — сказала Энн. Она поцеловала Тома в губы.
     — Это я тебя целую, — сказала Сеси
     Том отодвинул от себя Энн Лири и поглядел на нее, заглянул ей в самую душу. Он ничего не сказал, но лицо его медленно, очень медленно разгладилось, морщины исчезли, каменные губы смягчились, и он еще раз пристально всмот­релся в озаренное луной лицо, белеющее перед ним.
     Потом помог ей сойти с повозки и быстро, даже не сказав "спокойной ночи", покатил прочь.
     Сеси отпустила Энн.
     Энн Лири вскрикнула, точно вырвалась из плена, по­бежала по светлой дорожке к дому и захлопнула за собой дверь.
     Сеси чуть помешкала. Глазами сверчка она посмотрела на ночной весенний мир. Одну минутку, не больше, глядя глазами лягушки, посидела в одиночестве возле пруда. Гла­зами ночной птицы глянула вниз с высокого, купающегося в лунном свете вяза и увидела, как гаснет свет в двух доми­ках — ближнем и другом, в миле оттуда. Она думала о себе, о всех своих, о своем редком даре, о том, что ни одна девушка в их роду не может выйти замуж за человека, живущего в этом большом мире за холмами.
     "Том. — Ее душа, теряя силы, летела в ночной птице под деревьями, над темными полями дикой горчицы. — Том, ты сохранил листок? Зайдешь когда-нибудь, как-нибудь при случае, навестить меня? Узнаешь меня? Вглядишься в мое лицо и вспомнишь, где меня видел, почувствуешь, что лю­бишь меня, как я люблю тебя — всем сердцем и навсегда?"
     Она остановилась, а кругом — прохладный ночной воз­дух, и миллионы миль до городов и людей, и далеко-далеко внизу фермы и поля, реки и холмы.
     Тихонько: "Том?"
     Том спал. Была уже глубокая ночь; его одежда аккуратно висела на стульях, на спинке кровати. А возле его головы на белой подушке ладонью кверху удобно покоилась рука, и на ладони лежал клочок бумаги с буквами. Медленно-медленно пальцы согнулись и крепко его сжали. И Том даже не шелохнулся, даже не заметил, когда черный дрозд на миг тихо и мягко прильнул к переливающемуся лунными бли­ками окну, бесшумно вспорхнул, замер — и полетел прочь, на восток, над спящей землей.